Читать книгу Ленинградская защита Владимира Сонатова. Патриота и шашиста. Роман о жизни и смерти - Саша Игин - Страница 6

Владимир Сонатов сидел за своим столом в предрассветные часы, когда мир за окном замирал в серой, неопределённой дымке. На столе – не исписанные нотными знаками листы, а диаграмма шашечной доски, расчерченная уверенной рукой. Но он не играл. Он сочинял.

Как композитор-авангардист, ломающий тональность, он искал в сетке черных и белых полей новые гармонии. Его инструментом были не звуки, а тихие щелчки деревянных шашек по картону. Его симфонией – молчаливое движение фигур, подчиненное железной логике, но рожденное из хаоса интуиции.

На стене, рядом с портретами Алехина и Капабланки, висела репродукция картины Малевича – «Черный квадрат». Для непосвященного – икона бессмыслицы. Для Сонатова – идеальная метафоза. Доска 8x8 тоже была квадратом, наполненным не пустотой, а бездной возможностей. Каждая клетка – нота. Каждая комбинация – аккорд. Каждая партия – сюита со своей драматургией, кульминацией и, возможно, каденцией, обрывающейся на полуслове.

Он листал старые тетради, испещренные записями партий мастеров прошлого – классиков, как он их называл. Плотная, крестьянская основа игры: прочные построения, как рубленные избы, экономия силы, выверенный, неторопливый расчет. Это была почва, фундамент. Но Владимир, как мастер шашечной игры вырос не в деревне, а в Ленинграде, городе амбивалентном, с его прямыми проспектами и скрытыми дворами-колодцами. Его ум искал маневра, обхода, тонкого смещения, когда классический ход вдруг открывал второе дно, как стих Мандельштама, где за видимым смыслом проступает третий, четвертый пласт.

На диаграмме перед ним зрела новая система – та, которую позже назовут «Защитой Сонатова».

Он двигал карандашом, представляя ходы. Белые начинают атаку – это была юность, напор, стремление вперед любыми средствами. Черные отвечали не грубым отпором, а уступчиво-упругим отступлением, как вода, принимающая форму сосуда, но не меняющая своей сути. Это был «ленинградский маневр»: отойти, чтобы занять более выгодную позицию; пропустить удар, чтобы поймать противника на контратаке.

В каждой вариации дебюта он кодировал эпизод своей биографии.

Вот ход d2-c3. Стойкость, фундаментальность, унаследованная от деда-землепашца, всю жизнь изучавшего почвы своего края. Классика. Незыблемая основа. На этой клетке стоял его родной дом, его «да» миру.

А вот ответ f6-g5 – гибкий, почти джазовый синкоп. Первый побег в Эрмитаж в шестнадцать лет, когда он заблудился в залах авангарда и понял, что искусство может быть не только изображением, но и идеей, напряжением между формами. Шаг в сторону от прямой атаки. Отказ от очевидного.

Ночные бдения были похожи на работу поэта над строкой. Отбросить лишнее. Найти единственно верное слово-ход. Комбинации рождались, как строфы: порой стремительно, порой мучительно медленно. Он вычеркивал целые варианты, как сжигает черновики писатель, неудовлетворенный приблизительностью. Иногда в три утра его охватывала эйфория – он находил изящную, невидимую связку ходов, разрешавшую позиционный тупик. Это было сродни озарению, когда внезапно складывается разрозненный набор звуков в мелодию, которую невозможно забыть.

Однажды, под утро, когда первые трамваи зазвенели на проспекте, он завершил основной контур. Защита дышала. В ней была суровая устойчивость классического центра и прихотливая, рискованная игра на флангах. Как в нем самом – сплав провинциальной основательности и питерской интеллектуальной гибкости. Как в музыке Шенберга, где распадается привычная гармония, но рождается новая, более сложная и честная структура.

Он откинулся на спинку стула. За окном светало. Диаграмма на листе была больше не просто схемой возможных перемещений. Это была карта его души, зашифрованная в восьми клетках по вертикали и восьми по горизонтали. «Защита Сонатова» – не попытка избежать поражения. Это был вызов. Приглашение к диалогу на языке, которого еще не знал никто, кроме него. Языке, где теория становилась самым настоящим творчеством, а шашка на поле d4 могла быть и крестьянским корнем, и тоской по белым ночам, и молчаливым, победоносным аккордом в тишине опустевшего города.