Читать книгу Ленинградская защита Владимира Сонатова. Патриота и шашиста. Роман о жизни и смерти - Саша Игин - Страница 3

Ленинград дышал ноябрем – колким, серым, пронизывающим. Из разбитого окна на лестничной клетке тянуло морозной сыростью Финского залива, перемешанной с запахом дезинфекции и старой штукатурки. Коммунальная квартира на Лиговке жила своей обычной жизнью: за одной из семи дверей ссорились супруги Мальковы, из кухни доносился запах жженой каши и звук радиоточки – что-то про успехи электрификации.

Володя прижался лбом к холодному оконному стеклу в их комнате – бывшей гостиной когда-то богатой квартиры, теперь поделенной фанерными перегородками. Шестнадцать квадратных метров на него и мать. Внизу, во дворе-колодце, дети гоняли пустую консервную банку. Их крики доносились приглушенно, будто из другого мира.

– Вова, иди есть, – голос матери звучал устало, но мягко.

На столе стояли две тарелки с похлебкой из капустных листьев и крошечный кусочек черного хлеба на каждого. Хлеб мать разрезала с математической точностью – нельзя ошибиться ни на грамм, до следующей выдачи карточек еще три дня.

Володя ел медленно, растягивая удовольствие. Он помнил времена, когда еда не была ритуалом выживания. Ему было семь, когда отец, вернулся больным со строительства какой-то электростанции на Волхове и не мог больше работать. Денег в семье не хватало даже на пропитание. Мать старалась не вспоминать об этом, а он не спрашивал.

– Как в школе? – спросила мама, отодвигая свою тарелку с недоеденной похлебкой к нему. Он сделал вид, что не заметил.

– Нормально. По алгебре контрольная. Думаю, хорошо написал.

– Молодец. – Она улыбнулась, и на мгновение в ее глазах, вечно уставших от работы в канцелярии Наркомпроса, мелькнула былая живость. – Ты сегодня в кружок?

Сердце Сонатова младшего екнуло. Шашечный кружок в Доме пионеров на Фонтанке. Его личный побег.

– Да. В половине пятого.

– Оденься теплее. И… – она замолчала, поколебалась, полезла в потершийся ридикюль. – Возьми. На трамвай.

Монета в пять копеек была теплой от ее руки. Володя знал, что это значит – она пройдет пешком через полгорода до своего учреждения, экономя на проезде. Но спорить было бесполезно.

Дом пионеров занимал бывший особняк, конфискованный у какого-то сахарозаводчика. Высокие потолки с лепниной, теперь завешанные красными транспарантами: «Даешь мировую революцию!», «Учись, твори, дерзай!». В парадных залах вместо гобеленов висели диаграммы роста выплавки стали и стенгазеты. Но для Сонатова это место пахло не пылью и идеологией, а деревом шашечных досок, мелом на грифельной доске и особым, сосредоточенным теплом.

В классе на третьем этаже стояли столики. Уже собрались человек десять – мальчишки в поношенных гимнастерках и девочки в скромных платьицах. Все из разных миров: сын рабочего с Выборгской стороны, дочь ученого с Васильевского, беспризорник, подобранный комиссией. Но здесь, над черно-белым полем, все были равны.

Руководитель кружка, Петр Игнатьевич, бывший гимназический учитель, а ныне – энтузиаст «научной организации досуга», ходил между столиками, поправляя спины игроков.

– Шашки, дети, – говорил он тихим, вкрадчивым голосом, – это микрокосмос. Шестьдесят четыре клетки. Двенадцать белых фишек, двенадцать черных шашек. Но вариантов – больше, чем звезд на небе. Здесь царят логика и воля. Здесь нет места случайности. Это искусство для нового мира – ясное, строгое, победоносное.

Володя любил эти слова. Они звучали как заклинание. В обычной жизни было так много хаоса – очереди, перебои, неясные тревоги, шепотки взрослых за стеной. Но здесь все подчинялось правилам. Ход. Ответ. Жертва. Комбинация. Здесь можно было просчитать все на несколько ходов вперед и чувствовать себя не голодным подростком в стоптанных ботинках, а полководцем, конструктором, творцом.

Сегодня его соперником был новый мальчишка – Виктор. Коренастый, с упрямым взглядом и руками, привыкшими к труду. Говорили, его отец – знаменитый рабочий-ударник. Виктор играл агрессивно, напролом, как и жил, наверное. Сонатов предпочитал тихую, позиционную игру. Выжидание. Маневр.

Партия складывалась трудной. Виктор захватил центр, его шашки нависали угрозой. Владимир чувствовал на себе взгляд Петра Игнатьевича, остановившегося за его спиной. Он отодвинул внутреннюю тревогу, голодный спазм в желудке, мысль о матери, идущей пешком в промозглой темноте. Он сузил мир до шестидесяти четырех квадратиков.

И тут он увидел. Не ход, а целую цепь. Жертва простой шашки на f6. Вызов. Виктор, уверенный в силе, рубит. Еще одна жертва – на g5. Теперь доска открылась, как распахнутая дверь. Шашки Виктора, еще недавно грозные, оказались рассеянными, несвязанными. Три точных, отточенных хода – и у Володи возникла «прорывная» дамка. Дальше было дело техники.

– Сдаюсь, – хмуро буркнул Виктор, отодвигаясь.

Петр Игнатьевич положил руку на плечо Сонатоу.

– Видишь? Не сила берет верх, а ум. Красивая комбинация. Настоящий «тычок» в русских шашках. Эстетика борьбы.

Сонатов покраснел. Его похвалили. В этот миг он не был просто Вовой, сыном вдовы из коммуналки. Он был Владимир Сонатов, шашист. У него был дар. Он мог видеть линии силы на этом условном поле, предугадывать, строить воздушные замки из простых деревянных кружков, которые рушились в победе.

На обратном пути в трамвае «Аннушка», грохочущем по Невскому, он смотрел на мелькающие за окном фасады. На афиши «Балаганчика» Мейерхольда. На лозунг, сияющий неоновыми, еще диковинными буквами: «Кино – в массы!». Город был полуразрушен, полуголоден, но в нем бился какой-то невероятный, электрический пульс. Все рушилось, чтобы построить заново. Все было в движении, в споре, в игре.

Он сжал в кармане монетку, которую не потратил, – прошел пешком, чтобы сохранить ее для матери. В голове еще стояла доска с последней комбинацией. Он мысленно прокручивал ее снова и снова, находя новые нюансы.

Дома, в их комнатке, мать штопала его школьную рубаху при свете коптилки. Она подняла на него глаза.

– Ну как?

– Выиграл, – просто сказал он.

Она кивнула, и в ее улыбке была такая гордость, такая бескорыстная радость, что у Володи сжалось горло. Он достал из сумки шашечную доску, самодельную, которую они с матерью склеили из картона и разлиновали тушью.

– Показать, как?

Она отложила штопку. За их фанерной перегородкой кто-то играл на гитаре, фальшивя, пел про Броненосец «Потемкин». За другой – спорили о Троцком и Сталине. А здесь, под слабым светом, мать и сын склонились над черно-белым полем. Ее пальцы, тонкие от постоянной экономии, неловко передвигали шашки. Он объяснял, показывал.

Это было их тихое сопротивление. Их способ не сломаться. Их вера в ясность, в порядок, в красоту хода, ведущего к победе. На шестьдесяти четырех клетках в холодной комнате ленинградской коммуналки рождалось его будущее – четкое, предсказуемое, просчитанное на много ходов вперед. И в этом будущем не было места ни голоду, ни страху. Только чистая мысль и радость от того, что ты можешь быть лучшим в своем маленьком, но совершенном мире.