Читать книгу Ленинградская защита Владимира Сонатова. Патриота и шашиста. Роман о жизни и смерти - Саша Игин - Страница 5

Дым папирос «Беломора» въедался в шерсть пиджаков, в страницы конспектов по сопромату, в дерево шашечных досок. Этот запах стал для Николая фоном новой жизни. Техникум железнодорожного транспорта на Обводном канале давил гранитом дисциплины, чертежами вагонных сцепок, лязгом формул. Здесь учили строить мир, скрепленный болтами и расписаниями. Мир точный, тяжелый, неоспоримый.

Но Владимир строил внутри себя другой мир. Плоский, клетчатый, черно-белый. Мир из двадцати четырех деревянных солдат.

После занятий, когда голова гудела от теорем, он не шел в общежитие греться у печки-буржуйки. Он шел в шашечный клуб при Дворце культуры, что в старом особняке на Кирочной. Там пахло нафталином, пылью и тишиной, прерываемой мягким, твердым щелчком. Щелчок шашки по картону или дереву был для него священным звуком – звуком хода, звуком мысли, материализовавшейся в движение.

Сначала он был тенью. Садился сбоку, за запасной столик, и решал этюды из потрепанного учебника Козлова, купленного за полпайки хлеба на барахолке. Страницы были исчерканы карандашными пометками прежнего владельца, неведомого мастера, чьи мысли теперь сплетались с его собственными. Он изучал не ходы, а идеи. «Размен для обострения», «жертва для связки», «отработанная ничья в, казалось бы, проигранной позиции». Шашка была не просто фигурой. Она была пехотой, способной стать дамкой-королевой. Поле – не просто квадратом. Это была высота, ключ, ловушка.

Старики, игравшие в углу на деньги, поначалу косились на худощавого юнца с тщательно зачесанными волосами. Потом один, Алексей Степанович, бывший слесарь Путиловского завода с лицом, изрезанным морщинами, как диаграммой, предложил сыграть «на интерес». Проигравший должен был объяснить победителю, в каком моменте ошибся. Сонатов проиграл десять партий подряд. Но каждая «капитуляция» была победой. Он вытягивал из Алексея Степановича тайны: про тонкости игры в центре, про контроль темных полей, про то, как поставить «любку» – элементарную, но убийственную ловушку для новичка.

Годы 1930-й и 1931-й слились в монохромную ленту: серое утро техникума, суровые лица преподавателей, скрип грифеля. А потом – волшебный вечерний переход в черно-белое королевство. Он начал выигрывать у стариков. Его стали звать «студентом». Его игры разбирали, качая седыми головами: «Молодо, зелено, но думает. Не как все».

А потом пришел 1932-й. И чемпионат Ленинграда.

Он пришел на турнир, как на экзамен по главному предмету. В зале Дома ученых высокие потолки гасили уличный гул. Воздух звенел от напряжения. Здесь не было запаха махорки – здесь пахло кофе, дорогим табаком и стылым азартом. Его соперниками были известные мастера, люди с именами, напечатанными в газетах. Сонатов чувствовал, как холодеют кончики пальцев.

Победа пришла не как взрыв, а как тихое озарение. В решающей партии против седого чемпиона прошлых лет, Громова, он увидел не фишки, а силуэты идей. Он пожертвовал шашку, создав иллюзию слабости. Громов, уверенный, пошел в атаку. И попал в тиски заготовленной, как ювелирный механизм, комбинации. Когда старый мастер, хмуря седые брови, протянул руку для пожатия, признавая поражение, в груди у Володи не забился восторг. Пришло странное, глубокое спокойствие. Он понял. Он понял доску. Он стал ее хозяином. Стал мастером.

На следующий день играл вничью с виртуозом атаки, молодым инженером Петровым. Партия была красивой, яростной, и после нее оба, мокрые от усилия, сидели, улыбаясь, над доской, обсуждая один проваленный вариант. И тут Сонатов поднял глаза.

За соседним столиком, у окна, играла девушка.

Солнце, пробиваясь сквозь высокое окно, клало золотой прямоугольник на край доски и на ее руки. Руки, переставлявшие шашки, были удивительно спокойны. Пальцы – длинные, точные в движении. Ее противник, пожилой мужчина в пенсне, потер лоб, сдаваясь. Девушка не улыбнулась победе. Она слегка кивнула, взгляд ее был погружен внутрь, будто она все еще видела ускользнувшие возможности на клетках.

Ее звали Катя. Екатерина Орлова. Она училась в педагогическом, играла в шашки с детства, за отцом. В ее игре не было мужской агрессии или старческой осторожности. Была ясность. Математическая, почти холодная ясность. Но когда она смотрела на доску, в уголках ее губ таилось что-то вроде нежности.

Они не разговаривали в тот день. Только пересеклись взглядами, когда он проходил мимо, и она, поднимая глаза от доски, встретила его взгляд. В ее глазах – серых, как ленинградское небо перед дождем, – он не увидел ни любопытства, ни смущения. Увидел узнавание. Как будто она видела не его, а отголосок его мысли, оставшийся на доске после сыгранной партии.

Они заговорили через неделю, на очередном турнире в клубе. Стояли у окна, глядя на сумерки, крадущие контуры города.

«Вы пожертвовали центральную шашку в партии с Громовым, чтобы получить контроль над бортом», – сказала она просто, не глядя на него, будто констатируя погоду.

«Вы заметили», – не удержался он от глупой фразы.

«Заметила. Это было красиво. Как стихотворение, где главное – не сказанные слова, а пауза между ними».

С этого началось. Их разговоры были тихими, прерываемыми щелчками шашек на тренировочных досках. Они не говорили о политике, о трудностях, о будущем. Они говорили о «обратной базе», о «классическом прорыве», о творчестве Чижова. Они выстраивали между собой мир из шестидесяти четырех клеток. В этом мире все было ясно, логично, предсказуемо.

Любовь пришла не как буря. Она прорастала, как тихий росток в щели между плитами. Она рождалась в долгих молчаливых анализах отложенных партий, когда их головы склонялись над одной доской так близко, что он чувствовал тонкий запах ее волос – не парфюма, а просто чистых волос и свежего воротничка блузки. Она рождалась в красноречивом жесте ее руки, показывающей возможный ход. В том, как она, задумавшись, прикусывала нижнюю губу, разглядывая позицию.

Однажды, поздним вечером, когда в клубе остались только они да сторож, дремавший у двери, они доигрывали сложную ничейную позицию. Свет от зеленого абажура падал круглым пятном на доску, оставляя их лица в полутьме. Щелчок. Пауза. Щелчок. Внезапно их пальцы потянулись к одной и той же шашке – исправить неточную постановку. Они коснулись друг друга. И замерли.

Тишина в зале стала вдруг плотной, звучной. Не было слышно даже храпа сторожа. Володя поднял глаза. Катя смотрела на него не через доску, а поверх нее. В серых глазах больше не было холодной ясности игры. Там было смятение, удивление и вопрос. Такой же вопрос, какой пылал и в его груди.

Он не сказал ни слова. Он просто перевернул ее ладонь и крепко сжал. Шашки на доске замерли в немой, равновесной позиции. Война идей закончилась. Началось что-то новое, незнакомое и пугающе настоящее. Щелчков больше не было. Было только биение двух сердец, нарушавшее абсолютную тишину шашечного королевства.