Читать книгу Тень минувшего века. Дело о пропавшем манускрипте - Сергей Юрьевич Чувашов - Страница 3

Имя Готтхарда Фолькмара, известного коллекционера и дяди Елизаветы, всплыло в деле не случайно. Именно он был предпоследним владельцем «Ignis Aeternus» перед передачей в библиотеку. Смерть барона год назад, согласно официальному заключению, наступила от апоплексического удара. Но в свете новых событий любая внезапная кончина выглядела подозрительно.

– Он не просто собирал книги, – говорила Елизавета, пока карета катила по направлению к особняку на Английской набережной. – Он искал в них ключи. Был членом нескольких учёных обществ, в том числе, я почти уверена, и «Алого круга». Но за год до смерти что-то изменилось. Он стал замкнутым, нервным. Часть коллекции, самую ценную, он начал распродавать или передавать в музеи. Как будто… спешил избавиться.

– А «Ignis Aeternus»? – спросил Воронцов.

– Он его не продал. Передал в библиотеку, но с особым условием: доступ к книге должен быть строго ограничен. Я думала, это просто забота о сохранности. Теперь понимаю – он пытался спрятать её. Сделать недоступной для своих бывших соратников.

Особняк Фолькмара, доставшийся дальнему родственнику, оказался мрачным, полузаброшенным зданием. Новый владелец, купец первой гильдии Семён Лыткин, коллекционировал не столько книги, сколько статус. Его приняли в золочёной гостиной, пахнущей нафталином и дорогим табаком. Лыткин, полный, рыхлый мужчина с маслеными глазами, был вежлив, но насторожен.

– Барон Фолькмар? Да, почтеннейший был человек. Коллекция его, конечно, редкостная… Что-то я приобрёл для себя, что-то разошлось. А вы, барышня, как я погляжу, прямую наследницу его интересов представляете, – он окинул Елизавету оценивающим взглядом, в котором мелькнуло что-то неприятное.

– Нас интересует не вся коллекция, а круг общения барона в последние годы, – вступил Воронцов, демонстративно положив на стол свой жетон. – В частности, его связи с научными обществами. Слышали ли вы о «Rubri Orbis»?

Лыткин слегка побледнел. Его пальцы забегали по выпуклому резному подлокотнику кресла.

– Общество… ну, эдакое, учёное. Барон иногда посещал. Но подробностей я не знаю. Я человек коммерции, а не этих… эзотерий.

– А его рабочий кабинет? Личные бумаги? – настаивала Елизавета. – Вы ничего не нашли необычного после его смерти?

Лыткин замялся, и в его глазах вспыхнула жадная искорка.

– Кабинет… почти всё было вывезено его душеприказчиками. Но кое-что осталось. В сейфе, в стене. Я его, признаться, вскрыл. Там были не деньги, а одни бумаги. Загадочные. Чертежи, формулы… И письма. Несколько писем.

– Они у вас? – голос Воронцова стал твёрже.

– Возможно… – Лыткин потянулся к шнуру звонка, но Воронцов остановил его жестом.

– Мы можем изъять их официально, по предписанию. Или вы покажете их нам сейчас, как сознательный гражданин. Выбор за вами.

Купец тяжело вздохнул, поняв, что игра в неведение окончена.

– Хорошо, хорошо. Только, чур, без шуму. Мне репутация дорога.

Он привёл их в небольшую комнату, служившую ему курительной. Из потайного отделения в панели он достал деревянную шкатулку, обитую потёртым бархатом. Внутри лежала пачка писем, исписанных разными почерками, и несколько листов с алхимическими символами.

Елизавета взяла верхнее письмо. Оно было написано на латыни, изысканным, старомодным почерком. Она пробежала глазами, и её лицо окаменело.

– Это от «Umbram», – прошептала она. – Тот же стиль, что и в архиве. Он пишет барону: «Твой отказ от Великого Делания есть предательство. Ты вкусил от плода познания и теперь хочешь закрыть сад. Но сад помнит своих сторожей. Огонь, который ты помогал разжечь, не погаснет. Он найдёт тебя, даже в тени.» Письмо датировано… за неделю до смерти дяди.

Воронцов взял другой листок – чертёж. На нём была изображена та же схема острова с башней и подземной лабораторией, но более детально. И стрелкой, ведущей к сердцу лаборатории, было обозначено: «Камера Конвергенции. Место для Фиксации Первоэлементов».

– Он не просто собирал знания, – тихо сказал Воронцов. – Он участвовал в строительстве. Или финансировании. А потом испугался и попытался выйти из игры.

– И его убрали, – закончила мысль Елизавета, и в её голосе прозвучала давно таившаяся боль. – Не удар. Убийство, замаскированное под естественную смерть.

Лыткин ёрзал на месте, явно желая, чтобы они поскорее ушли. Воронцов обратился к нему:

– Были ли среди вещей барона личные предметы? Печати, знаки отличия того общества?

Купец неохотно кивнул.

– Был… медальон. Серебряный. С тем самым знаком – круг и точка внутри. Я его… продал.

– Кому? – в голосе Воронцова зазвенела сталь.

– Не знаю имени! Через посредника. Антиквару на Садовой. Но… тот господин, что покупал, был странный. Высокий, в перчатках. И пахло от него… лекарствами. Горькими.

След снова вёл к аптекарю Шварцу или его покровителю. Круг замыкался.

Забрав письма и чертежи с разрешения Лыткина («Только заберите это, мне они покоя не дают!»), они вышли на улицу. Воздух снова был насыщен сыростью и тревогой.

– Он что-то скрывал, – сказала Елизавета, уже в карете. – Лыткин. Он знал больше, чем сказал. Но боялся.

– Он боится того же, чего испугался ваш дядя, – ответил Воронцов, разглядывая в потёмках чертёж лаборатории. – Он стал случайным обладателем опасных знаний. И теперь надеется, что если будет помалкивать, тень пройдёт мимо.

Он посмотрел на Елизавету. Её профиль был напряжён и скорбен в тусклом свете фонаря.

– Ваш дядя не просто подозреваемый №1 в цепи событий. Он была первая жертва. И его смерть – предупреждение всем, кто попытается остановить «Великое Делание».

Карета тронулась, увозя их от мрачного особняка. У них теперь были не только улики, но и мотив. «Алый круг» шёл к своей цели, устраняя любого на пути. И следующей целью, как ясно давало понять письмо с угрозой, могли стать они сами. Визит к коллекционеру не дал всех ответов, но он подтвердил главное: они имели дело не с кражей, а с заговором. И время до ночи полнолуния таяло с каждым часом.