Читать книгу Та самая психолог 2 - Степан Мазур - Страница 4

В то же время пока шар для боулинга вырубил Киру в кабинете, в другой части города, где раскинулся величественный Главный железнодорожный вокзал, происходило событие не менее интересное.

Ростов-Главный, как иначе называли эту часть города на Привокзальной площади, помнил множество историй. Здесь шептались о прощаниях и встречах в прошлом, когда стены вокзала были сплошь из красного кирпича снаружи и лепнины внутри. Здесь же рассказывали о мечтах, уносимых вдаль, когда здание приобрело современный вид после реконструкции, получив новый вид снаружи и передовые технологии внутри.

В тот день под серым небом Ростова, на забитой битком парковке возле вокзала собиралась случиться очередная история, немного покрасившая его серые будни. И вокзал, словно в ожидании этого, наполнился особым волнением. Так на парковку сначала заехал микроавтобус с местным оркестром и перегородив выезд для всех автомобилей, начал эвакуацию музыкантов. Те будто десантники появлялись из БМД, только вместо парашютов в руках были тромбоны и барабаны, трубы и даже одна арфа, так как арфистке весом под сто пятьдесят килограмм просто никто не мог физически отказать в выступлении. И всё бы ничего, высадил и дальше поехал, но как раз с арфистки и начались проблемы. Если на стадии входа на эмоциях её ещё впихнули в микроавтобус, то при извлечении она застряла в проёме, что и создало затор.

– Марфа, ёп твою мать! А я говорил не жрать в машине! До возвращения не могла потерпеть? – тут же возмутился дирижёр на выезде, который подъехал следом на белом Мерседесе.

– Пал Игнатыч, так я только одну булочку! – возразила та, кого можно было назвать примой, если бы дело было в балете. Но Примой Марфу называли по причине того, что курила исключительно папиросы с подобным названием. Отсюда и зверский аппетит.

– Не одну, а решающую, Марфуша! – проворчал дирижёр, тут же организовывая эвакуационную команду, чтобы спасти хотя бы арфу, с которой арфистка не желала расставаться и в салоне. – Знаем мы твои булочки. В твой домашний лаваш барабаны можно заворачивать!

В то же время на парковку приехали журналисты со съёмочными группами с трёх центральных каналов, двух веб-редакций, двух газет старого «типа» и одного журнала, который не желал переходить на онлайн-формат, но пытался выжить и хватался за любую сенсацию в городе, за что и получил в народе название «старый дурак», по первым буквам натурального названия. Как водится, разномастные легковые автомобили и микроавтобусы представителей СМИ тут же загородили и въезд на парковку и все, кто был на ней, уже физически не могли никуда выехать и приехать. Потому люди, спешащие по своим делам, как цветы на весеннем лугу, расцвели в ожидании. С одной лишь тонкостью – все сплошь с красными лицами.

* * *

«Как будто маковая поляна», – невольно подумала Машонкина, лихо подкатывая к железнодорожному вокзалу вдоль тротуаров по пешеходной дорожке на новеньком электроскутере.

Её редакционное задание простое: в рюкзаке за плечами фотоаппарат дороже чем жизнь, доставай, подбегай, фотографируй, а потом как можно громче кричи и тычь какой-нибудь имитацией микрофона в лицо звезде. Если повезёт, то ответит. А если нет, то на места сориентируется, как чаще и бывает.

У Полины было два варианта. Взять скутер подмышку и попытаться пробраться с ним на платформу, заявив, как ручную кладь. Или отправиться прямиком на парковку и ждать, пока какой-нибудь красивый автомобиль не высадит первого попавшего карлика, и сразу бежать к нему ради интервью.

Едва посмотрев на толкучку на парковке, журналист тут же смекнула, что её скорее затопчут от самого автомобиля примерно до самого входа на вокзал. Столько людей собралось, что яблоку негде упасть. И это – снаружи! А что было внутри, она даже себе не представляла. Ещё и час-пик, разгар дня, и последние туристы проездом с остывающего побережья возвращаются в обе столицы.

Решив использовать подземный переход, Полина тут же нырнула в кишку подземки. А там тоже людей столько, что не протолкнуться. И одна рабочая рамка досмотра.

– Я какать хочу! – заявил ребёнок маме тут же. – Можно быстрее? – чем заставил нервничать ближайшее окружение ещё больше.

– Пропустите ребёнка, изверги! – добавила бабка рядом, на что охранник с нашивкой ЧОП «баклан» и ухом не повёл.

– Порядок, есть порядок, – проворчал он и деду с тростью, который пришёл на вокзал передать внучке сумку проездом.

– Бардак! – заявил дед, которому пришлось доставать из неё пирожки, молоко в пластиковой бутылке, курицу и варёные яйца, от чего п подземном переходе тут же запахло едой и голодные люди озлобились только больше.

Полина, держа самокат подмышкой, придвинулась поближе, вставая в очередь и оглянулась на людей, что будущих пассажиров, что встречающих, что провожающих. Все они в этот момент были уравнены в правах, а давили на каждого – обязанности.

«Например, обязанность стоять тихо и не мандеть», – подумала Машонкина, гадая успеет ли она перехватить випа у поезда или уже нет?

Всё-таки очень важных персон по зелёному коридору даже в аэропорту проводят, а на вокзалах для них вообще автомобили с вышками надо подгонять. Поднял с одной стороны здания, опустил с другой на нужную платформу – и готово.

Моргнул и погас один из светильников в переходе. Тьма тут же отчасти придвинулась, приобняла, делая стены как будто ближе.

– Мама, мне страшно, – добавил ребёнок.

– Мне тоже, – призналась мать, держащая его за руку и глядя прямо перед собой в одну точку, добавила. – Ты вообще видел, сколько уже доллар стоит?

– А что такое доллар? – тут же поинтересовался ребёнок, расширяя кругозор.

– Это то, чего мы не видим, но на всё вокруг влияет, потому что все, кто может на что-то влиять, его хотят получить. Собственно, по этой причине мы его и не видим.

– Как папу? – сразу уточнил ребёнок.

– Как папу, – кивнула мать и подвинула ребёнка поближе к охраннику.

Полина и сама сделала шаг вперёд, как вдруг эстафету безнадёги и бессилия перед толпой в очереди перехватил запах тухлых яиц и слегка недопереваренной манки.

– Мам, я уже не хочу в туалет, – гордо добавил ребёнок.

– Я «слышу», – вздохнула мать и с ненавистью посмотрела на охранника.

– Проходите, – ответил тот, зажимая нос одной рукой, а другой пододвигая в сторону деда. – И ты ступай, отец. Вижу, что нет в твоей трости никаких скрытых следящих устройств.

Мать, сын и чей-то дед, что на поверку так и не оказался вражеским шпионом, удалились и очередь подвинулась к Полине с самокатом подмышкой. И тут все расслышали гул приближающегося поезда над головой.

«Так, поезд уже прибыл, а я – нет», – поняла Машонкина и глядя прямо в глаза охраннику, пошла на него следом, шепча про себя молитвы об изгнании бесов, как учила бабушка.

Но охранник работал не первый год и на молитвы у него был иммунитет. Тут же встав стеной у запищавшей от металла в самокате рамки, он только руку выставил перед журналистом, указав представителю прессы на место.

– Так, показывайте, что там у вас, – добавил строгий голос.

В этот миг позади послышались торопливые шаги. К рамке спешила группа людей, игнорирующая очередь. И когда все взгляды устремились к единственной точке посреди этой группы, среди света подземных фонарей, показался он – знаменитый человек, чьё имя было на устах у всех уже как с неделю, и чьими достижения вдохновлялись половина кандидатов в мэры, как от всех возможных инстанций, так и самовыдвиженцев.

Ну а то, что был ростом с ребёнка, так даже лучше. Тем приятнее его было отыскать среди городских улиц и вернуть в цивилизованный мир. Так как у города своих забот хватает.

* * *

Шаги Маливанского звучали в подземном переходе уверенно и легко. В какой-то момент он даже ощутил мелодию в голове, старательно вышагивая ей в такт.

«Весь мир – полон музыки»! – считал немецкий дирижёр, стараясь запомнить новый подземный мотив.

Как иначе добраться? По навесному переходу шагать слишком долго и ступеньки высокие, лифт для инвалидов стоял на ремонте. Грузчики в какой-то момент предложили перенести его, посадив хоть на шею, как и весь остальной немецкий оркестр перетащить на руках. Лишь бы платили. Хоть в евро. Но Генрих отказался и заявил сопровождающим:

– Найн-найн, мы спустимся по подземке. За мной! – и бодро повёл всю группу своих людей и лиц сопровождения вниз.

Стало тесно: весь симфонический берлинский оркестр и наседающие со всех сторон журналисты с микрофонами и операторы с камерами заняли весь проход, а впереди всех, раздвигая людскую волну волнорезами, шагали два человека в штатском. С таким видом, словно удостоверение на лбу написано, а ярче прочего рекомендация подсвечивается: «не кантовать»!

Охранник на рамке сразу понял, что дело серьёзное. В последний раз на него шли в подобную лобовую атаку так на распродаже в Чёрную пятницу. Это было в прошлом году в местном гипермаркете, когда за последнюю приставку со школьником чуть не подрался, но устоял, потому что – сильнее. Всё-таки все сидят дома на карантине. Ковид разницы в возрастах не видит. Так чего и ему уступать?

Подвинув девушку с рюкзаком и самокатом к самой стене, охранник с нашивкой баклана на плече только и сказал:

– Вдохните, сейчас немного прижмёт.

И их прижало. Потом вжало. Потом придавило. А потом рамка просо полетела на пол и народ повалил толпой за людьми в штатском, уже не особо разбирая, где раньше стояла преграда.

Когда Маливанский вновь вышел на свежий воздух, платформа была уже битком набита народом. Самые выгодные точки заняли операторы прямой трансляции. Тогда как с навесного перехода во всю спешил предстать в лучшей красе конкурирующий оркестр с толстой арфисткой с арфой впереди. Как трактор на вспашке она проредила дорогу в пластиковой трубе-переходе, стоило только отдышаться после тяжёлого подъёма. И как танк с пригорка понеслась снизу-вверх по спуску, почти не замечая ступенек, как и препятствия.

– Ну, Марфа, жги! – запоздало крикнул ей задыхающийся краснощёкий дирижёр, который потратил на извлечение примы весь запас сил у микроавтобуса.

И только Маливанский попытался открыть рот перед ближайшей камерой, как в дело вступила арфа.

Трунь!

Все, включая пассажиров, провожающих, прибывающих и проверяющих, невольно повернули головы к надземному переходу. А там уже барабаны играют, добавляя интригу. И едва переводящие дух духовые вступают со своими большими трубами.

Оркестр играл туш!

– Что ж, встречать нас не встречали, зато провожают с почестями! – заявил в ближайшую камеру Маливанский и подбежав к местному оркестру, принялся дирижировать едва расположившимися на платформе силами.

В первые мгновения это звучало как какофония.

Трунь. Бам-бам. Бдышь! Бу-э-э!

Но стоило начать махать пальцами Генриху, вздёрнув мизинчики и настраивая людей, как звучание выровнялось.

– Ну же! Соберитесь! Музыка объединяет сердца! – закричал он по-русски почти без акцента. – Я знаю, все вы когда-то любили! Так вспомните это чувство! Позвольте ему руководить!

Сказано – сделано. И вскоре над платформой вместе с объявлениями звучала короткая торжественная музыкальная пьеса. Сугубо фанфарного характера. Обычно подобная исполняется на духовых инструментах, но в данной партии изрядную долю брала на себя и арфа.

– Вот это – женщина! – крикнул в восторге Маливанский Марфе, и та едва не порвала все струны сразу, что резко резануло по слуху.

– Марфа, жопу порву! – тут же подкорректировал её местный дирижёр и арфистка тут же взяла в себя в руки, показывая новый уровень.

Платформа тут же наполнилась торжественными звуками. Но этого Генриху было уже мало. Он поднял руку и подал знак своему оркестру.

– Шнеля! Шнеля! – добавил он на немецком, пока члены немецкого оркестра на завидной скорости распаковывали инструменты, чтобы принять участие в мероприятии.

Люди, если и спешили покинуть платформу, застыли. Оба оркестра, как собравшийся на прощание, так и убывающий, развернули свои инструменты и как воины, готовые к сражению, замерли в ожидании новой команды.

– Ан, цвай, драй! Поехали! – лихо добавил Маливанский и первым делом указал на арфистку.

– Марфа, бля! Только попробуй вступление проебать! – донеслось тут же приободряющее ей в спину, и она сосредоточилась, а затем начала новую, прекрасную музыку.

Струнные, духовые и ударные слились в единую гармонию, создавая атмосферу, полную волшебства для одних и ностальгии для других. Ведь звуки, проникая в сердца собравшихся, напоминали о том, что каждое прощание – это лишь предвестие новой встречи.

Журналисты тут же вошли в эфир, начиная трансляции. И камеры тут же запечатлели, как люди вокруг замерли и вслушались, отбросив все дела. Только что они готовы были разлететься как птицы, а вот уже забыли, куда шли. И слушают, вслушиваются, пропуская через себя, чтобы затем разразиться спонтанными аплодисментами.

Всё испортил доселе стоящий тихо поезд. Не то, чтобы раздался гудок, но машинист глянул на часы и передал команду. Замершие было у дверей проводники тут же подали знал людям в штатском, что пора бы и честь знать.

График!

– Вы – отличная публика! – закончил свою последнюю партию Маливанский, раскланялся и снова искупался в аплодисментах, рассылая всем воздушные поцелуи.

Люди вокруг него шептали слова благодарности, их голоса смешивались с музыкой оставшегося местного оркестра, который с красными лицами словно перешёл в режим энергосбережения и больше не дул щёки, а скорее пытался отдышаться.

В каждом «до свидания!» и «приезжайте к нам ещё!» слышалась надежда, а в каждом взгляде читался ворох поднятых со дна души воспоминаний.

И вот, когда последний аккорд оркестра затих, а поезд собрал пассажиров и начал

медленно начал уезжать, знаменитый человек обернулся над верхней ступенькой, чтобы ещё раз помахать людям. Тут-то он и заметил, как на платформе стояла помятая толпой журналиста с электросамокатом подмышкой и просила сделать улыбку. Времени у подоспевшей в самом конце Полины Машонкиной оставалось лишь на один кадр.

Безусловно, это оказался самый лучший кадр, который потом выставляли как пример качественной работы движущегося объекта. Но как по мнению самой журналистки, так просто повезло…

Маливанский махнул на прощание и ей, широко улыбаясь и тут же отошёл от двери, давая возможность персоналу закрыть её.

– Ваше купе дальше по коридору, направо. Под цифрой «6», – добавила миловидная проводница последнего, «12» вагона, где не то, чтобы СВ, но и не далеко не плацкарт.

И всё бы ничего, улыбнуться бы Генриху в ответ и идти располагаться на верхней полке среди своего оркестра, пока все хором не прибудут в столицу. Но тогда бы ростовский вокзал тут же пережевал бы его и забыл, как очередную серую историю, причислив к будням.

Вместо этого в глазах карлика мелькнул блеск. Ведь телефон в его кармане зазвонил мелодией, которую поставил только на одного человека. Играла Бах, но не какая-нибудь там заезженная мелодия «Токката и фуга ре минор», а не что иное, как малоизвестное, но не менее интересное творение – «Страсти по Матфею».

Тогда Маливанский поднял руку с трубкой, приложил к уху и слушая, как бешено бьётся сердце, спросил с величайшей надеждой в голосе:

– Люба?

– Вот именно! – тут же раздался весёлый и озорной смех в динамике.

Приложив руку к сердцу, он тут же прикусил кулак, чтобы не закричать от радости. Ведь в жизни, как и в музыке, есть моменты, которые остаются с нами навсегда, а есть люди, которых не забыть.

И она тут же сказала то, что хотел бы услышать в жизни любой мужчина.

– Где же ты, мой Германик? Лети же ко мне! Лети быстрее ветра! – и связь оборвалась.

Поезд, уносящий его по известному маршруту в Москву, тут же стал таким тесным и давящим, что дыхание перехватило. А затем Генрих без сомнений дёрнул ручку двери. Не подалась! Тогда он дёрнул сильнее, с надеждой на чудо.

Да, он знал, что тамбурные двери закрываются на специальные запоры, такие как секретки, ключи или трехгранные ключи. Но он так же знал, что находится в самой удивительной стране в мире, где всё возможно. И, о чудо, дверь распахнулась! Ведь в отличие от тех же дверей в самолёте, на неё не действовало давящее давление, зато действовала рекомендация: «Оксана, проветри после этой толпы. Припёрлись тут, напердели и свалили, а нам дышать до самой столицы».

Маливанский тут же увидел мелькающие столбы. Вздумай он открыть дверь с другой стороны, он верно заметил бы и шпалы встречного пути. Но сейчас он видел только всё набирающий скорость поезд, который к его счастью тут же её скинул, так как вдруг стал подниматься на небольшой пригорок.

Не раздумывая ни секунды, Генрих перекрестился, как положено добропорядочному католику. Затем подумал и перекрестился уже как учила по православному Люба. Ведь двойная защита лишней не будет. А в следующий момент он закрыл глаза и прыгнул куда-то в увядающую траву наугад, ощущая себя на секунду как птица в полёте, но только на секунду, после чего покатился кубарем с пригорка.

Бог потворствует влюблённым. Вот и судьба на этот раз была на стороне Маливанского. Он не разбил голову о ближайший камень и не переломал рук-ног, пока гасил скорость и инерцию. Только поднявшись после очередного кувырка, он пощупал лоб и убедившись, что тот не кровит, некоторое время стоял и смотрел, как поезд неторопливо исчезает за горизонтом.

Наконец, снова улыбнувшись и отряхнувшись, он медленно побрёл к трассе, точно зная, что на любой дороге мира он отыщет свой, если путь тот ведёт к истинной любви.

А Люба просто так звонить не будет!