Читать книгу Возвращение в прошлое. Второй шанс на месть и любовь - Анастасия Дес - Страница 5

ГЛАВА 4

Оглавление

Следующие два дня столица делала вид, что живёт обычной жизнью.

Звон колоколов по утрам. Скрип колёс по мокрой мостовой. Лакеи, бегущие с корзинами к рынку. Дамы, выбирающие шёлк, будто единственная беда на свете — неверный оттенок ленты. Дворяне, спорящие о выезде на охоту. Священники, мягко кланяющиеся тем, у кого пожертвования крупнее.

Солмир умел выглядеть невинным.

Именно поэтому в нём так хорошо прятались заговоры.

Аделина просыпалась до рассвета, словно её ещё держали в камере и она боялась пропустить шаги по коридору. Сначала прислушивалась. Только потом вспоминала, что за дверью не стража, а служанка с тёплой водой. Не цепь на запястье, а браслет. Не сырой камень, а простыни, пахнущие лавандой.

Тело вернулось вместе со временем.

Страх тоже.

Но к страху прибавилось другое. Работа.

Наутро после встречи у часовни она получила от госпожи Мерты короткую записку: Нера добралась до городского дома без происшествий, кашляет убедительно, слугам уже сказано, что девушка простужена. Аделина перечитала записку дважды, потом сожгла в камине и впервые поймала себя на том, что удовлетворение может быть тихим. Не громким. Не победным. Просто знанием, что одна смерть уже не случилась.

Этого было мало.

Но для начала достаточно.

Куда больше её тревожило другое.

Память.

Она надеялась, что возвращение даст ей прошлую жизнь целиком, как развёрнутую карту. Но карта рвалась в руках. Одни вещи были ясны до тошноты: выражение лица Сайрена в день казни, планировка его кабинета, запах чернил на письмах, которыми он когда-то заманивал её в ловушки. Другие — ускользали, стоило подойти ближе.

Она помнила, что список, о котором говорил человек из казначейства, был важен.

Но какой именно?

Имена вдов? Земли? Пожертвования? Военные закупки?

Каждый раз, когда она пыталась удержать этот кусок воспоминания, виски сводило тупой болью, будто кто-то изнутри тёр ножом по кости.

К полудню второго дня она сидела в малой библиотеке городского дома и смотрела на разложенные бумаги дома Вейр, почти не видя строк.

— Миледи.

Госпожа Мерта стояла в дверях с лицом, по которому нельзя было понять ничего. Шесть лет в её доме, и Аделина всё ещё не знала, умеет ли эта женщина по-настоящему удивляться.

— Что?

— Вам принесли цветы.

Конечно.

Аделина закрыла глаза на мгновение.

— От кого?

— Без карточки. Но ваза дорогая. А лилии белые. Явно не от человека, который не хочет, чтобы вы догадались.

Сайрен.

Белые лилии он присылал и после свадьбы. Сначала к праздникам. Потом после ссор. Потом после ночей, когда в доме что-то ломалось — не всегда мебель.

Она медленно поднялась.

В гостиной, на столике у окна, стояла высокая чёрная ваза. Лилии были свежими, тяжёлыми, с тем сладким запахом, который почти сразу начинает казаться удушливым. Ни записки. Ни герба. Ему это было не нужно. Он предпочитал, чтобы люди узнавали его почерк и без подписи.

— Выбросить? — спокойно спросила Мерта.

Аделина подошла ближе.

Белые лепестки. Бледные, почти восковые.

В прошлой жизни она однажды сказала, что любит лилии за их чистоту. И Сайрен запомнил.

Не потому, что любил радовать.

Потому что любил владеть тем, что о ней знает.

— Нет, — сказала она. — Поставьте в самый дальний угол.

— Они пахнут слишком сильно.

— Именно.

Мерта чуть склонила голову. Она не задавала лишних вопросов. За это Аделина ценила её больше, чем за образцовое ведение дома.

Когда они остались одни, она сорвала один цветок с вазы и медленно провела пальцем по стеблю.

Сайрен не торопился.

Он никогда не торопился там, где можно было обойтись без грубой силы. Первый день — визит. Второй — цветы. Потом будет случайная встреча. Потом помощь в мелочи, которую никто не просил. Потом ещё одна. Потом чувство, будто между вами возникло что-то личное. Почти неизбежное.

Так ловушки и становятся домом.

Во второй половине дня пришла вторая весть.

Не записка.

Монета.

Её нашла на подоконнике спальни та же Мерта и принесла на ладони, как будто это был редкий жук. Старинный серебряный сол с едва заметной засечкой по краю.

Знак Каэля.

Аделина узнала его только потому, что в прошлой жизни однажды видела такую монету у человека, которого потом нашли в канале с перерезанным горлом.

Проверил.

Поверил достаточно, чтобы ответить.

Не настолько, чтобы открыться.

Справедливо.

Она сжала монету в пальцах и вдруг поняла, что улыбается. Не Сайрену. Не игре. Самому факту, что в этой тьме появился кто-то, кто понял цену шкатулки и не прислал в ответ красивую благодарность, будто они обменялись любезностями за чаем.

К вечеру того же дня двор вызвал её на малый музыкальный вечер в западной галерее. Отказаться было бы заметно. Аделина надела тёмно-синее платье без жемчуга, убрала волосы выше обычного и поехала.

Западная галерея была уже полна.

Здесь не танцевали. Здесь смотрели друг на друга поверх бокалов и решали, кто через неделю станет союзником, а кто — дорогим, но полезным трупом.

Сайрен стоял у рояля.

Разумеется.

Лорд Дорн не играл музыку публично часто, но когда делал это, зал запоминал надолго. Не потому, что он был лучшим музыкантом при дворе. Потому, что всё у него превращалось в демонстрацию контроля.

Когда Аделина вошла, он уже сидел за инструментом и касался клавиш так мягко, словно между пальцами и слоновой костью была старая договорённость. Несколько дам смотрели на него с тем вниманием, которое женщины редко позволяют себе в полном свете. Мужчины делали вид, что слушают музыку.

Он заметил её сразу.

Не сбился ни на ноту.

Только взгляд на миг задержался на ней и вернулся к клавишам.

Проклятая уверенность.

Она не подошла близко. Осталась у колонны с бокалом воды, которым не собиралась пользоваться. Через минуту рядом возникла леди Марис Тейн, от которой пахло теми же ирисами, что и на балу.

— Опять вы, — тихо сказала Марис.

— Мне уйти?

— Ни в коем случае. Мне стало любопытно, как долго лорд Дорн выдержит, делая вид, что не играет для вас.

Аделина не обернулась.

— Вы приписываете мне слишком много значения.

— При дворе женщины обычно ошибаются в обратную сторону.

Марис качнула веером в сторону рояля.

— Он прислал вам лилии?

Аделина повернулась к ней так быстро, что та улыбнулась шире.

— Откуда вы знаете?

— Потому что белые лилии получили сегодня ещё две девушки, которым он вовсе не собирается делать предложение, — сказала Марис. — Но только к вам он приехал лично утром. Об этом говорят уже полдня.

Аделина едва заметно сжала челюсть.

Ход тонкий. Лилии для шума. Визит для правды. Он хотел, чтобы столицу заранее подготовили к мысли, что интерес к ней серьёзен. Чтобы все чужие взгляды стали его незримыми союзниками.

— Тогда мне остаётся только пожалеть столицу. Ей, видимо, совсем нечем себя развлечь.

— Не скромничайте, — лениво сказала Марис. — К тому же, если Дорн кого-то выбрал, он редко ошибается в выгоде.

Это прозвучало слишком точно.

Аделина посмотрела на неё внимательнее.

Марис улыбалась, но глаза у неё были умные, трезвые. Возможно, в прошлой жизни Аделина недооценила её ещё сильнее, чем думала.

Музыка оборвалась. По залу прошёл шёпот восхищения. Сайрен поднялся, принял поздравления так, будто не сомневался ни в одном из них, и только потом пошёл к ним.

Нет.

Только к ней.

Марис, заметив это, мягко отступила, как человек, который не желает стоять под копытами, когда лошади уже понеслись.

— Леди Вейр, — сказал Сайрен, остановившись рядом. — Мне начинать тревожиться? Это уже второй вечер, когда вы предпочитаете музыку разговору со мной.

— Возможно, у музыки просто репутация лучше.

Он тихо рассмеялся.

— Значит, мне стоит чаще играть.

— Или реже говорить.

Его взгляд опустился на её руки.

Без перчаток сегодня.

Он всегда замечал руки.

— Вы не носите кольца, кроме фамильного, — вдруг сказал он.

В груди у неё что-то похолодело.

Слишком рано.

Слишком внимательно.

— Это преступление?

— Пока нет. Просто любопытство.

— Вы любопытны ко многим женщинам или только к тем, кто вам не рад?

— К тем, кто мне не рад, — честно ответил он, — обычно даже сильнее.

Она знала, что последует дальше. Не по словам. По ритму. Он должен был слегка наклониться. Смягчить голос. Сделать вид, что признаёт её право на недоверие, а потом превратить это недоверие в мост между ними.

— Миледи, — произнёс он, — я и правда не хочу вас торопить.

Вот.

— Как великодушно.

— Но всё-таки хочу понять, чем вызвал такую стойкую неприязнь.

Он говорил достаточно тихо, чтобы разговор казался почти личным.

Она смотрела на него и видела два лица одновременно.

Это — молодое, красивое, живое.

И то — у эшафота, со спокойным ртом и глазами человека, который уже всё решил.

— Возможно, — сказала Аделина, — дело не в вас.

— А в ком?

— В том, что я всё хуже переношу людей, привыкших видеть мир как вещь, которую им однажды обязательно подарят.

На этот раз он не улыбнулся.

Серые глаза чуть потемнели.

Попадание.

— Вы считаете, я именно такой?

— Я считаю, что вы похожи на мужчину, который плохо переносит слово «нет».

Несколько мгновений он просто смотрел на неё.

Потом очень тихо сказал:

— А если я скажу, что меня в вас привлекает именно это?

Ненависть пришла быстро, как жар.

Господи, как легко он делал даже откровенность похожей на оружие.

— Тогда я решу, что вы принимаете меня за задачу, — сказала она. — А я терпеть не могу становиться чужим развлечением.

Он отступил на полшага.

Не из поражения. Из расчёта.

— Что ж. Тогда буду искать другой язык.

— Постарайтесь. Этот не сработал.

Когда он отошёл, Аделина поняла, что ладонь, в которой она держала бокал, влажная.

Не от желания.

От ярости.

Всю обратную дорогу она думала только об одном: если не остановить его раньше, столица снова начнёт говорить о них как о почти решённой паре. А от чужого ожидания потом иногда труднее избавиться, чем от чужого ножа.

Утром на третий день её разбудила боль.

Не головная.

Другая.

Глубокая, тянущая, будто кто-то сжал сердце в кулак и медленно провернул. Она села на постели слишком резко, воздух застрял в горле, и в этот миг память ударила картинкой.

Крыша.

Тёмный силуэт.

Первая стрела не сверху справа.

Слева.

С колокольни напротив, а не с крыши часовни.

Она согнулась, прижав пальцы к вискам.

Вот так.

Не вспоминалось, пока не стало поздно.

Магия возвращала куски тогда, когда сама считала нужным, будто издевалась.

— Миледи!

Камеристка бросилась к ней, но Аделина уже приходила в себя.

— Воды, — выдохнула она. — И экипаж через четверть часа.

— Но вы бледны как смерть.

Слова резанули.

— Тем более не заставляйте меня ждать.

Когда карета тронулась, город был ещё сонным. Дворники сметали мусор от вчерашнего рынка, сапожники открывали ставни, и только у булочных уже стояли люди. Аделина сидела прямо, сжимая в руке тонкую булавку из причёски так, что острый конец впивался в кожу.

Слева.

Сначала слева.

И если Каэль поставил своего стрелка только напротив западного выхода, он может не успеть.

Она велела кучеру остановиться за квартал до часовни и пошла дальше пешком.

Небо затягивало серой дымкой.

В воздухе пахло мокрым камнем и золой.

Тот же день.

Тот же час.

Только на этот раз она шла туда не предупреждать, а проверять, удалось ли изменить судьбу настолько, чтобы у неё больше не было права бояться собственной памяти.

Возвращение в прошлое. Второй шанс на месть и любовь

Подняться наверх