Читать книгу Селитьба - Анастасия Головачева - Страница 2

Мы поворачиваем в лес.

Я снимаю наушники – слишком поздно понимаю, что музыка давно не играет. В салоне гробовая тишина, нарушаемая лишь хрустом гравия под колёсами. Агата молчит. И слава богу. Я не хочу слышать её голос.

Дорога уходит вглубь – и вместе с ней меня утягивает назад.

Три дня назад.

На самом деле – сорок два.

Сорок два дня каждое утро я просыпалась между четырьмя и пятью – в ту самую минуту, когда он умер. То ли память выжгла это время в моём сознании, то ли мозг снова и снова возвращал меня туда, пытаясь заставить примириться с реальностью, в которой его больше нет.

Но тело жило своей собственной, макаберной жизнью.

Руки сами раскладывали по кружкам две ложки кофе, две – сахара, наполовину заливали кипятком. Размешать. Поставить на стол. Сунуть бутерброды в микроволновку. Крикнуть:

– Папчу, иди, всё готово!

Ждать полторы минуты – ровно столько, чтобы он всегда появлялся в дверном проёме как раз под звуковой сигнал микроволновки.

И вот я снова замерла напротив стола, сжимая в руке его кружку. Его нет.

Руки дрожат. Я выливаю кофе в раковину, подхожу к окну. Пасмурно. По стеклу ползут мутные дорожки. А внутри нарастает пустота – чёрная дыра, которая с каждым днём засасывает всё глубже. Я не знаю, как мне удалось окончить десятый класс, не распавшись на атомы.

В дверном проёме появляется Агата.

Смерть отца выела её изнутри, оставив лишь оболочку. Русые, всегда безупречные волосы превратились в тусклую паклю. Кожа отливала мертвенным фарфором, а в пустых глазницах не осталось и следа от тех игривых голубых искорок. Резкие тени легли на похудевшее лицо, носогубные складки будто ножом прорезали плоть.

Даже её стиль умер вместе с папой: элегантные платья сменились безразмерными серо-чёрными тряпками. Театральные маски, которые она иногда пыталась надеть, слетали при первом же моём взгляде. И самое невыносимое – стоило мне попасться ей на глаза, как её взгляд наполнялся слезами. Видя эти слёзы, я чувствовала себя последней дрянью.

Моя отстранённость ранила её. Но я ничего не могла с собой поделать.

– Ты опять сделала кофе? – её голос был плоским, безучастным.

– А что, незаметно? – я резко ткнула пальцем в сторону банки и отвернулась к окну. Я не хотела её видеть. Сожаления во мне не было.

– Когда уже этот кофе закончится… Его запах… он напоминает… – она всхлипнула, не договорив, и бросилась прочь.

Я ринулась за ней, взбешённая.

– Да, тебе, конечно, тяжело! Так тяжело, что моя боль – просто детские слёзы? Ты не забыла, как оставила меня одну в этом доме? Как не дала мне посмотреть на него в последний раз? Куда делась та женщина, что всеми силами пыталась меня поддержать? Ты думаешь только о своём горе, забыв, что я – твоя дочь! И теперь у меня нет не только папы – нет и тебя!

Агата замерла на середине лестницы и медленно обернулась. Плечи расправились, в глазах бушевала метель. По моей спине побежали ледяные мурашки. Я поняла – перешла черту.

– Ты это серьёзно? – её голос стал стальным.

– Ещё как! Ты не представляешь! Я жду его за столом каждое утро! Не убираю его книгу – в надежде, что он вернётся!

– Рада, он не вернётся.

– Я не видела его мёртвым! Ты закрыла гроб! Откуда я знаю, что мы похоронили именно его?! Где доказательства? Ты лишила меня права на уверенную скорбь! Ты не оборвала ниточки надежды – и теперь они впиваются в сердце и заставляют просыпаться в полпятого! Я не знаю, правда ли он мёртв!

– ОН УШЁЛ! ЕГО БОЛЬШЕ НЕТ! – её крик сорвался с петель. – Я закрыла эту крышку, чтобы ты не видела, что от него осталось! И я благодарна себе, что оставила тебя тогда без сознания!

Её ноги подкосились. Она осела на ступеньку и громко, надрывно разрыдалась.

– Агата… где моя мама? – мой голос дрогнул. – Почему в этом доме нет ни папы, ни мамы? Есть только бледная тень и холм земли на кладбище. Где они? Почему я осталась одна?

Сил больше не было. Нервы сдали. Я сделала шаг к ней – но она не пошевелилась, ушла в себя, в свой непробиваемый панцирь. И во мне всё оборвалось.

Понимание, что я по-настоящему одна, накрыло с головой. В висках застыл свинец. Я не помню, как дошла до спальни. Просто рухнула на кровать и провалилась в пустоту.

Проснулась я только к обеду. Впервые за полтора месяца – не в четыре утра. Голова раскалывалась: то ли последствие вчерашней истерики, то ли непривычно долгого сна. Причина не имела значения – легче не стало.

Глядя в потолок, я мысленно прокручивала вчерашний разговор и вдруг поняла: мы обе одиноки. И мы не можем помочь друг другу. Мост между нами был закопан в одной могиле с папой.

Я закрыла глаза, пытаясь поймать в голове успокаивающий белый шум.

Скрипнула дверь.

В проёме стояла Агата. На ней был тот самый кремовый шёлковый халат. Волосы аккуратно убраны в низкий пучок. В руках – поднос, от которого тянуло ароматом кофе и горячих бутербродов. У меня от изумления округлились глаза.

Она медленно, стараясь не спугнуть, поставила поднос на край кровати и присела рядом – словно я была диким зверьком, которого она пыталась приручить.

– Я сварила кофе… Ты долго спала. Подумала, голова может болеть…

Я перевела взгляд с подноса на неё.

– …И твои любимые бутерброды.

Она тихо добавила:

– Поешь. Приведи себя в порядок и спускайся в гостиную. Нам нужно поговорить.

Она поднялась и вышла – с той самой, почти забытой грацией.

– Мы что, будем просто делать вид, что всё нормально? – выдохнула я.

– Об этом и поговорим. Жду внизу.

Дверь притворилась. Я осталась одна – с кофе, бутербродами и нарастающим ступором.

Медленно, будто боясь спугнуть хрупкое мгновение, я потянулась к кружке. Пар был живым и настоящим – не таким, как призрачный ритуал, который я исполняла все эти недели.

Агата сделала первый шаг. Страшно было даже думать, каким будет второй.

Я взяла кружку в руки. Тепло разлилось по ладоням. Сделала глоток. Горький. Крепкий. С двумя ложками сахара.

Как любил папа.

И впервые за сорок два дня я не вылила кофе.