Читать книгу Селитьба - Анастасия Головачева - Страница 3

Лес сгущался, словно наступали сумерки, хотя на часах было только десять утра. Мы выехали в два ночи – уже восемь часов в дороге, а за все это время обменялись парой ничего не значащих фраз. Напряжение нарастало. Я видела, как Агата хочет заговорить, и сработала на опережение: надела наушники. Спасибо, папа, за этот подарок и за безупречное шумоподавление. Включила нейромузыку – только она в последнее время усмиряла бушующую в голове реку мыслей. За окном мелькали ели. Одни ели. А они напоминают мне о летах в Селитьбе, у бабушки. О том, как было прекрасно.

Два дня назад.

Вода в душе на этот раз не обжигала, хотя кожа покраснела и выдавала привычную температуру. Я протерла запотевшее зеркало и не узнала свое отражение. От прежней меня остались только волосы цвета пшена. Глаза, когда-то яркие, как рубины, потускнели, утратив внутренний свет. Впалые щеки, острые скулы, огромные глаза на сером лице – я стала похожа на Труп невесты из фильма Тима Бёртона. Лучшее сравнение. К косметике я не прикасалась неделями. Да и желания не было.

Закончив утренний ритуал, я натянула серые спортивные штаны и папин свитер в оранжево-серую полоску. Замотав волосы в полотенце, спустилась вниз. Агата сидела в кресле-качалке, уткнувшись в ноутбук. Увидев меня, отложила его в сторону. На ней был тот самый кремовый халат. Из аккуратной прически выбилась одна прядь, мягко обрамляя осунувшееся лицо. На секунду мне показалось, что вернулась мама. Но один взгляд в ее глаза разрушил иллюзию – в них не было ничего, кроме пустоты. Я видела, как ей тяжело держаться.

– Ты так похожа на него, – тихо произнесла Агата. – Свитер тебе велик.

– Мне в нем удобно. Ты ради этого хотела поговорить? – в голосе прозвучало раздражение.

– Нет… Чай хочешь? Я ромашку заварила. – Она трясущейся рукой указала на чайник. – Я хотела обсудить дом. Дело в том, Рада… Мне тяжело. Невыносимо тяжело находиться в этих стенах, где всё прописано Андреем. Куда ни гляну – всё напоминает о нём, и я хотела бы…

Я не дала ей договорить, вскочив с места.

– Мы не будем продавать этот дом! Я не позволю! Тебе придется ждать минимум полгода, а потом половина папиного имущества будет моей! И я никогда не дам тебе продать то, чем он так гордился!

Я развернулась, чтобы уйти. Внутри все закипало. Я боялась, что сейчас сорвусь, вцеплюсь в ее ровные, невозмутимые плечи и не смогу остановиться. Как она может?! Спустя всего месяц говорить о том, чтобы избавиться от дела всей его жизни!

Я замерла на пороге, дыхание сбилось, в горле стоял ком. Я едва сдерживала вой.

– Этот дом был всем для папы. Он каждое бревно отбирал, каждый шаг строительства контролировал. Он всё спланировал до мелочей, чтобы нам с тобой было хорошо! А ты… – я презрительно скосила глаза в ее сторону и снова собралась уходить.

– Мы не будем продавать дом, – ее голос прозвучал тихо, но четко. – Пока ты сама не захочешь.

– Этого не случится никогда, – прошипела я.

– Выслушай меня. Я понимаю, сейчас в твоих глазах я – дьявол в юбке. Но пойми и ты меня: я тоже потеряла любимого. Выслушай, а потом решай. Я подумала… нам стоит уехать. В Селитьбу. На лето. Свежий воздух, никакой городской суеты. Мы можем прийти в себя, если изо дня в день перед нами не будет возникать его призрак. Агата замолчала, отвернулась к окну, прикрыла рот ладонью. Занавес-маска упала, и из глаз беззвучно, как в тот страшный день, покатились слезы.

Меня парализовало. Я поняла, что совершила ошибку. Я подумала, что Агата хочет стереть память о нем, а она… она просто пытается выжить. Ее боль так же ужасна, как моя. Возможно, даже страшнее – ведь каждый день в этом доме, каждый взгляд на меня, его живую копию, для нее – пытка. От этой мысли внутри всё похолодело. Мне стало ее искренне, до боли жаль. И вместе с жалостью пришло облегчение: моя мама, та, что мне так нужна, – где-то здесь, совсем рядом. Она просто укуталась с головой в свое горе, как в плед.

– Но как ты это представляешь? Всё бросить и уехать? А как же… его… запах? Он исчезнет.

– Рада, я не могу оставаться здесь. Не сейчас, – ее голос звучал как молитва. В глазах вспыхнула детская, беззащитная надежда.

– Мне нужно подумать, – отчеканила я, разворачиваясь к выходу. Мне нужно было бежать.

– Пожалуйста… – еле слышно прошептала она мне вслед.

Сердце заколотилось в бешеном ритме, в висках пульсировала кровь. В каком-то тумане я добралась до спальни, рухнула на кровать и поджала ноги к груди. Я не могла поверить, что она, всегда такая несгибаемая, сломалась до такой степени. Мне страшно соглашаться. Я боюсь потерять ту тонкую нить, что связывает меня с отцом. Боюсь, что, уехав в бабушкин дом, я смирюсь с его отсутствием. А вернувшись сюда, меня накроет новая, еще более страшная волна – волна окончательного принятия. Принятия того, что его нет.

Я не заметила, как просидела в оцепенении целый день, не ела, не пила. Неудивительно, что я так исхудала – хоть сейчас на подиум, в ряд к анорексичным моделям. Телефон большую часть времени в авиарежиме – нет сил погружаться в фальшивый мир соцсетей. Да и единственная подруга еще в середине года укатила в Штаты; разница во времени не оставляет нам шансов на общение.

Взгляд упал на время: 23:40. Меня стало неудержимо клонить в сон, и я с облегчением поддалась этому желанию.