Читать книгу Чердак. Зона. Бестселлер - Анатолий Медведин - Страница 7

Через неделю Штернбергена перевели с лесоповала на тихую должность смотрителя бань. Работать нужно было раз в неделю, в день помывки. Впрочем, даже эту службу «писателю» помогали нести специально назначенные Голубевым ЗК. Остальное время Штернберген сидел на чердаке бани, в специальном «кабинете» и сочинял книгу. Голубев дал Захару три месяца.

Предложение написать книгу взамен на сносное жилье в течение нескольких месяцев для Штернбергена было, конечно, неожиданным, но почти ожидаемым. Он скромно оценивал свои литературные способности до тюрьмы, однако, очутившись в неволе, он слегка прозрел. После десятилетия жизни при советском режиме и двух лет лагерей ему вдруг захотелось рассказать всем людям на земле, какое это счастье – быть свободным.

По-настоящему, когда нет надзирателей на улицах и на работе, когда нет каменных джунглей и обманутых надежд. Когда человек остается наедине со стихией и дикой природой, и только от него самого зависит его счастье и удача.

Штернберген завидовал североамериканским индейцам и африканским племенам, испанским корсарам и арабским бедуинам. Он хотел вечной романтичной любви и свободы! Все то, что он в течение 10 лет опошлял в своих критических статьях, рвалось наружу. Ему хотелось, чтобы он снова, как в юности, верил в романтику морей, возможность чудесных спасений и верность той, которая способна ждать своего мужчину вечно.

Погружаясь в мир своих фантазий, Штернберген был почти счастлив. Он видел наяву бушприты шхун и корветов, орудийные гнезда фрегатов, вдыхал запах морской воды и чувствовал на своих морщинистых щеках нежный поцелуй восточной красавицы. Подвиги, туземцы, новые открытия и несметные сокровища в сундуках – мечты любого мальчишки пробудились в советском литературном критике благодаря зоне. И о своих видениях он и решил написать книгу для вора в законе по кличке Рябой.

Сначала Штернберген отнесся к уговору с Рябым просто как к сделке. Один пишет, второй предоставляет ему сносные условия существования. Но через месяц Штернберген, даже видавшему виды Голубеву, стал казаться слегка помешанным. Это его и радовало, потому как Голубев слышал, что все гении полоумные, и расстраивало, потому как книгу надо было дописать, а совсем сумасшедший этого сделать бы не смог бы.

Сам Захар жил только книгой. Теперь, когда он смог переносить свои мечты и фантазии на бумагу, они как будто становились явью. То, что всего лишь раньше скрашивало ему досуг, сейчас стало смыслом жизни. Уже не во сне, а наяву Штернберген карабкался по реям мачт, стоял на капитанском мостике с подзорной трубой и писал нежные письма шестнадцатилетней принцессе.

Через две недели после начала работы Голубев предложил Штернбергену зачитывать перед избранными самим вором заключенными главы книги. Он хотел с первых строк удостовериться, что не зря добыл для «писателя» блатную работу, не зря покупает у офицеров тетрадки и чернила, заставляет других ЗК следить, чтобы Штернбергена никто не трогал и тот ни в чем не нуждался. Да и позору-то сколько будет, если его, вора в законе Рябого, будет водить за нос какой-то неудавшийся литератор.

Однако к радости вора почти ежедневные чтения глав книги вызвали сильный интерес лагерников. Скоро замысловатый сюжет книги стали просто пересказывать в других бараках, и весь лагерь знал о хитросплетениях судьбы сэра Элиасса Хоупа, его невесты, дочери испанского гранда Сабрины, пирата Джакомо Брута, капитанов английских фрегатов, колонизаторов Америки, индийского раджи и его незаконнорожденного сына и прочих героев романа «Индийский невольник». Когда над Сибирью трещал мороз, ночь укрывала десятки лагерей мраком, в одном из бараков далекой зоны № 243 перед двумя десятками ЗК вставало жаркое солнце Карибских островов, корабли брали на абордаж, а над морем несся грозный крик одноглазого капитана: «Тысяча чертей!».