Читать книгу Солнце в тумане - Диана Викторовна Покормяк - Страница 5

Июль, 1487 год

На Гревской площади за Анри увязался облезлый тощий кот, прихрамывающий на переднюю лапу. Животное проявляло признаки искренней радости, которую Анри вовсе не разделял – казалось, будто этот кот нашел родственную душу в лице человека. Анри же, бродяга-авантюрист и музыкант, как раз с увлечением пытался найти себе место, наиболее выгодное для музицирования на флейте. Рыжий кот путался под ногами, пытаясь привлечь к себе внимание и ему это удалось. Анри остановился, вытер пот со лба и раздраженно произнес:

– Чего пристал?.. Я – нищий музыкант и попрошайка, что я могу тебе предложить? – уставившись выразительно на кота, он ожидал, по меньшей мере, некоторого понимания.

Но кот приветливо махнул хвостом и развалился на его дырявом ботинке. Он не собирался уходить и Анри сдался. «Ладно, когда поймет, что от меня он ничего не получит, сам отстанет!» – решил мужчина про себя и, разложив старый прохудившийся мешок прямо на камни, сел, подогнув ноги под себя.

Расстегнув несколько пуговиц на своем вылинявшем жилете, он с интересом осмотрел площадь. Многолюдно и суетно, как всегда. В Париже Анри не был около года, но ничего не изменилось. Гревская площадь имела вид неправильной трапеции: с одной стороны располагалась набережная с лодочной станцией, с трех остальных – ряд высоких, мрачных домов, украшенных резными деревянными орнаментами и каменными украшениями, в северном углу все так же возвышалась красивая башня. Здесь по-прежнему можно было найти все, что было необходимо для феодального католического Парижа: часовню для молитвы богу, судебный зал для суровых заседаний и даже целый артиллерийский арсенал на чердаках Ратуши, ибо парижане слишком хорошо помнили о минувшей столетней войне и о том, как непредвиденно могут напасть на них враги и убийцы.

И тут мрачный взгляд Анри остановился на позорном столбе и каменной виселице – они тоже не поменяли своего расположения – находились в центре площади. Вот так смерть без зазрения совести гуляла рядом с кипящей жизнью. Вид жестокой публичной казни зависел от вида преступления и от сословия преступника. Ведьм и еретиков ждал всепоглощающий костер, простых людей вешали на виселице, убийц колесовали, а аристократам рубили головы, мошенников же варили в котле, некоторых четвертовали.

Музыкант вдруг обратился к коту:

– Знаешь ли ты, сколько замечательных и ни в чем не повинных людей испустило тут свой дух?.. Понимаешь ли ты, что и мы с тобой можем однажды стать жертвой так называемого парижского правосудия?

– Мур-р-р-р! – мурлыкающий кот вдруг залез на его колени и внимательно посмотрел в глаза своему собеседнику.

Анри даже вздрогнул. «Будто понимает человеческую речь!» – подумал он и снова обратил свой взор на людей. Он знал, что некоторая часть парижан избегала эту проклятую площадь с суеверным страхом, этот берег Сены, ибо именно тут проходили многие публичные казни и «судебные» потопления. Но большинство не обращало внимания, ведь здесь можно было свершить много важных дел – продать свой товар, найти работу, заработать на разгрузке груза в порту.

По-прежнему толпы нищих и безработных снуют тут в поисках удачи и везения, которое неизменно обходит их стороной, судя по изможденным лицам и безобразной худобе. Каждый день они преодолевают всевозможные лишения и трудности, каждый день они, как саранча, стекаются на Гревскую площадь, чтобы найти работу или хотя бы подработку, которая обеспечила бы им кусок хлеба на день. Загорелые землекопы надеялись, что их наймут на строительные работы какие-нибудь важные вельможи, разорившиеся ремесленники готовы были на любую, даже самую грязную и тяжелую работу. Лакеи и прочая прислуга, которая была выдворена из господского дома из-за неприязни хозяина так же пытались найти новое место, питая иллюзорную надежду на то, что следующий господин не будет отъявленным скотом и жмотом. Неквалифицированные рабочие жаждали устроиться помощником к служанке из зажиточного дома.

Здесь же каждое утро появлялись торговцы продуктами и товарами повседневного спроса, а еще отдельная категория обездоленных, но не упавших духом людей – творческих натур, мечтателей, авантюристов и путешественников. Таких всегда узнаешь по энтузиазму на лице, непонятно откуда взявшемуся, по неординарным глазам, всматриваясь в которые понимаешь, – они повидали много захватывающего, потому что искали приключений и новизны, они изведали чужие края и иные страны, им есть что рассказать потомкам, таким же любителям свободы и гражданам вселенной, не зацикливаемых на одной родине. Анри был из их числа.

На Гревской площади были и художники в облезлых рубахах, вдохновенно рисующих на холсте, а иной раз и просто на коленке портреты желающим, и певцы с сомнительной внешностью карманников, и колесящий по всей Франции мини-театр со своими актерами в замызганных костюмах, воркующих у жалких на вид декораций во время представлений. Но Анри находил во всем этом некое очарование. Он был твердо уверен, что здесь куда интересней, чем в каком-нибудь дворце, где обитает целое собрание глупых и чванливых выскочек-аристократов, лениво обсуждающих свое мнимое превосходство над народом. Здесь всё настоящее и живое, здесь бушует реальная жизнь, да, тяжелая, но не скучная и очень разнообразная. Шатающиеся здесь художники, например, рисовали всё как есть, не приукрашивали вечно загаженный и зловонный Париж, с его темными узкими улочками с двухэтажными неказистыми домами, почти не пропускающими света. Художники, живущие на довольствие короля и знати, на миниатюрах изображали Париж безупречно чистым и фантастически красочным, нереалистичным. Та же история с поэтами и писателями. Пригретые в доме богатых меценатов поэты писали стихи пустые и напыщенные, а те, чья жизнь протекала в трущобах среди отбросов общества, среди обездоленных и нищих, описывали с надрывом настоящую прозу жизни, без тухлых размышлений о бесцельности бытия, без презрения к существованию. Нет, в их стихах обитает отважная дерзость, воля к жизни, любовь к маленьким радостям, даже чувство юмора, без которого при их образе существования не выжить, и неизменные проклятия в адрес католической церкви, епископа Парижского, ростовщиков, спекулянтов, выскочек, разбогатевших на народной нужде и на завершившейся войне.

До музыканта дошли запахи свежей выпечки. Он зашевелил ноздрями, жадно сглотнул слюну, вновь посмотрел на кота, который прилип, будто смола и пробурчал с едва заметной улыбкой: «Пора приниматься за дело!». Из-за пазухи он вытащил свою любимую флейту – подарок испанского товарища, который был весьма образован. Именно он поведал Анри, что самой древней флейте, найденной недавно археологами, насчитывается более сорока тысяч лет. В его модной флейте были отверстия для пальцев, при закрытии которых менялась высота тона. Он мог придать музыке разное звучание, но всегда оно было очаровательно-трогательным, ведь когда-то у него был хороший учитель, такой же бродяга, как и он. Могила его теперь на кладбище Невинно убиенных и Анри каждый раз, попадая в Париж, непременно навещает его последнее пристанище.

Анри с помощью флейты начал воспроизводить веселые мелодии, наполненные летом и жаждой к жизни. Заунывная музыка здесь ни к чему. У людей и так скверно на душе. Возможно, его мелодия хоть на мгновение развеселит кого-нибудь. И он был прав. Угрюмые лица безработных на миг светлели, когда они проходили рядом, нарядные барышни, гуляющие со своими компаньонками в поисках новых шляпок, неизменно останавливались возле Анри и подкидывали в его обшарпанную соломенную шляпу звенящие монеты. Служанки, пришедшие на площадь, чтобы купить сладостей для своей госпожи, подсовывали музыканту конфеты, слушая с интересом его задорную мелодию: они мечтали о том, что в них непременно влюбится господский сын, в которого они тайно и безнадежно влюблены – глупые, глупые мечты, но они на миг разукрашивали их заурядное существование под звуки его музыки, которая уносила их в даль дальнюю, где не было никаких лишений и проблем. Потом он отложил флейту в сторону и запел старую французскую песню, – делал он это весьма недурно:

Под вечер над рекой прохлада и покой,

Белея, облака уходят вдаль грядой.

Стремятся, – но куда? Струятся, как вода,

Летят, как стая птиц и тают без следа…

К обеду в шляпе Анри достаточно накопилось монет для того, чтобы дать себе отдых и пойти пообедать в ближайшую таверну. Так он и сделал. А рыжий кот пошел за ним по пятам. Музыкант снова разозлился и опять заговорил с котом, будто с человеком:

– Я себя не могу нормально прокормить, а тут еще ты! Откуда ты свалился на мою голову? – он с возмущением посмотрел на небо, потом смягчился, разглядывая оборванное ухо и прибавил: – Да, досталось тебе видать в этой жизни не меньше, чем мне!

– Мяу-у-у! – утвердительно ответил кот, щуря приветливо зеленые глаза.

Анри, более не говоря ни слова, подхватил кота на руки и зашел в трактир. Тут же с грубо сколоченного деревянного прилавка выскочил грузный темноволосый мужчина и радостно вскрикнул:

– Кого я вижу! Анри Блондо, рыжий плут! Ты еще не откинул копыта в постоянных странствиях по чужим краям?

Музыкант хитро прищурился и ответил с усмешкой:

– Не дождешься, старый хрыч!.. Ты, я вижу, все так же толстеешь и все так же паскудно варишь пиво? Ах, Морель, Морель…

Толстяк пожал плечами и пробурчал без злобы:

– Пиво я варю вполне сносно, так что не болтай ерунды!.. Лучше присаживайся, вот тут на свободное место у окна, видишь? И расскажи мне, что интересного происходит в мире? – он суетливо забегал вокруг долгожданного гостя, – Анри был его старым приятелем родом из детства.

Тут же, будто по волшебству, на столике появился дымящийся котелок с похлебкой, глиняная тарелка с жареной куропаткой, пироги с абрикосовым повидлом и очищенный миндаль.

Анри покосился на кота и сказал, как бы извиняясь:

– Не могу отогнать его от себя, – с самого утра за мной тащится, будто привязанный!

Морель понятливо кивнул головой.

– Да покорми его и прогони к чертовой матери!.. При твоем образе жизни тебе даже кот, как гиря на шею, я уже молчу о женщинах! – он недовольно покосился на свою жену, хлопочущую у массивной печи в другом конце трактира, и вдруг вспомнил пословицу – где сатана не сможет, туда бабу пошлет.

– Это верно, – согласился хмуро Анри, подсовывая коту кусочки мяса, вырванные из жареной куропатки.

– Ну, рассказывай уже, что видел, чем жил этот год? – хозяин таверны сел рядом и придвинулся ближе.

Анри с удовольствием начал вспоминать:

– Я колесил по Испании, выступал вместе с тамошними бродячими артистами, – под мою музыку они плясали на сцене и декламировали непристойные второсортные пьески!.. Но сколько страсти, сколько жизни в них было!.. Да, испанцы могут проводить время, – знают толк и в сиесте и в развлечениях!

– Ты был и на боях быков? – спросил с завистью Морель. За всю свою жизнь он, кроме Парижа, нигде не был, но благодаря красочным рассказам Анри на короткий миг переносился в чужие экзотические края.

– Конечно же, был! – без хвастовства ответил музыкант и принялся рассказывать о своих последующих странствиях и приключениях, а трактирщик заботливо подливал ему в кубок пива и сам угощался без стеснения и робости.

Щеки порозовели, глаза засверкали, а мысли беспорядочно суетились вокруг тех мест, где Морель никогда не был, в отличие от друга-авантюриста, которому всегда было легко сорваться с одного места и направиться туда, куда глаза глядят.

Анри с вдохновением поведал другу:

– Знаешь, в Испании я впервые увидел огненные фейерверки!.. Когда был праздник тела Господня. Было это в Валенсии. Все улицы к празднику были украшены, испанцы шли по этим пестрым улицам с песнями и танцами, в ярких костюмах. А в Барселоне я попал на карнавал, который всегда проводили накануне первого дня поста. Одним из самых зрелищных событий были «бычьи бега». Сам король выделял для этого события своих быков, но не только для развлечения своего народа, но и со своим умыслом – в эти забеги он бросал на растерзание знатных людей, которых невзлюбил и которых хотел казнить.

– Вот это да! – изумился Морель, потирая шершавой ладонью черные усы. Он с интересом спросил: – А где проходили эти забеги?

– Они происходили прямо на улицах города, а конечной точкой была площадь, выходы с которой были закрыты. С высоких стен зрители бросали в быков дротики, копья или пики; находились и те, у кого хватало смелости соревноваться с быками в скорости бега. Не все смельчаки доживали до финала… Потом мясо убитого быка подавали на пиршественные столы – испанцы могут праздновать даже самое незначительное событие часами, днями, неделями… Помимо праздников этот горячий народ обожает азартные игры, вопреки морали христианства. Как говорил Антонио де Феррарис: «Вся наша жизнь – игра, случай, кости, карты, мячи, кубики и игральные доски!». Церковь в Испании тоже не в восторге от образа жизни своих прихожан, но, как мне показалась, она более лояльна к людям, чем здесь.

– Не устал, брат, шастать по миру без передышки? – спросил Морель, всматриваясь в новые морщины на загорелом веснушчатом лице своего друга, в седину, появившуюся в рыжих жестких кольцах волос.

– Есть немного…

– Так отдохни, наконец!.. Дай передышку своим уже не молодым ногам, этим вздувшимся венам! – наставлял трактирщик с неподдельной заботой.

Но Анри покачал головой и ответил с улыбкой:

– Отдохнем, мой дорогой друг, когда сдохнем!

– И то верно, – согласился Морель.

– Дураки! – презрительно пробурчала жена Мореля, проходя мимо их стола с подносом.

– Свали отсюда, старая корова! – огрызнулся Морель.

– А ты мне что интересного расскажешь? – не обращая внимания на сердитую супругу своего друга, спросил Анри.

Трактирщик хлопнул в ладоши и вскрикнул:

– Да, представь себе, мне тоже есть, что рассказать тебе!.. – он придвинулся еще ближе и начал свое повествование: – Недавно у меня засиделись две подруги: Натали, жена суконщика и Катрин, супруга галантерейщика. Они заказали много вина, каждая по 10 су отвалила моей жене. Я в тот момент был в отлучке, закупал для таверны продукты в деревне. Потом они заказали жирного гуся, пирожные. Но вина им показалось мало… Они попросили принести жену гренаш с вафлями. Они быстро выпили это сладкое вино и заказали еще три кварты. Эти девицы пили, орали песни на всю таверну и так до полуночи, пока не потратили все свои деньги. Настал момент, когда хотелось пить еще, но расплатиться было уже нечем. Тогда они сняли с себя свои платья, фартуки и отдали моей жене в качестве платы, а моя старая карга была только рада этому. Остались они в одном нательном белье. Когда далеко за полночь они выползли из таверны, моя предприимчивая женушка стащила с них и нательное белье с башмаками, а им было уже все равно – они крепко заснули, будто свиньи, в грязной луже. Периодически их рвало, их голые тела окрасились в цвет красного вина, который выплеснулся из них, потому как в желудке уже не было места. Когда утром их обнаружили в таком виде, с высохшей от вина красной коркой на коже, то сочли их убитыми и отнесли на кладбище Невинно убиенных для захоронения. Тем же утром могильщик похоронил их, но к позднему вечеру они, проспавшись, вылезли в сумерках из могил и, как ни в чем не бывало, потребовали еще вина. Могильщик, заметив их, свихнулся, решив, что дьявол так подшутил над ним.

– Ох и сочинил ты историю, брат Морель! – от души расхохотался Анри.

– Это сущая правда, осёл! – вступилась вдруг за мужа жена Мореля.

Как она только не называла Анри – и козлом, и беспутным гулякой, и вонючим бараном. Музыкант с недоверием покосился на трактирщика. Тот заверил:

– Да хоть спроси у мужей этих барышень, они всё это подтвердят, ведь они участвовали в похоронах!.. Ох и досталось их женушкам за такой разгул и за позор! – с радостью воскликнул он.

Анри махнул рукой.

– Что же, я верю тебе, верю! – сдался он, продолжая смеяться, вспоминая пословицу: «И даже то, чего быть не может, ну очень даже может быть!».

Приближался вечер, в большое окно трактира стало заглядывать оранжевое солнце, чьи лучи становились всё тусклее и тусклее. А потом и этих робких лучей не стало, и небо заволокло серой пеленой. Морель заботливо предложил:

– Переночуешь сегодня у меня?.. Для друга у меня в трактире всегда место найдется!

Но Анри покачал головой.

– Нет. У тебя круглосуточно шум и суета, а ночью я хочу покоя. За меня не беспокойся, я, как обычно, найду себе ночлег по душе.

– Как скажешь! Только не забывай дорогу сюда и если снова твоя неугомонная душа позовет тебя в путь, не поленись навестить меня перед отбытием!.. Мы с женой в дорогу тебе лепешек испечем! – пообещал Морель.

– Непременно! – с неизменным блеском в глазах ответил Анри.

Он крепко пожал руку своему закадычному другу и вышел из таверны прямо под сумеречное небо. К Парижу приближалась ночь, а он и не заметил. Когда рядом хорошая компания, время летит стремительно. Морель не взял с него ни копейки, хотя он пытался всунуть в его толстую волосатую руку пару монет. Рыжий кот, не переставая мурлыкать, был сыт и доволен.

– Ну, теперь-то ты оставишь меня в покое? – с надеждой в голосе произнес бродячий музыкант.

– Мур-р-р! – произнес кот и остался сидеть на пороге трактира, решив, вероятно, что здесь отменное место для таких, как он. Нужно быть совсем глупым, чтобы покинуть эту злачную обитель жареных куропаток и жирных куриных ножек. Нет-нет, да кто-нибудь из сердобольных посетителей трактира и соизволит поделиться частью своей трапезы.

Анри облегченно вздохнул и стремительной, хотя и неуклюжей походкой (сказывалось количество выпитого пива и вина) направился к городской стене. Он непременно хотел заночевать за пределами города, но нужно было спешить. На ночь все ворота запирались, а парижские улицы патрулировались цеховыми дружинами, ранним же утром отпирались, чтобы в Париж могли хлынуть торговцы и гости города. Во времена военных угроз почти все ворота были закрыты и днем, обеспечивая парижанам спокойствие и безмятежность. Сооружение городской стены, начатое по воле Филиппа Августа, закончилось в начале тринадцатого века, ее протяженность составляла 5300 метров. Городской вал состоял из двух стен: вертикальной внешней и внутренней, промежуток между этими стенами был засыпан щебенкой и залит известью. Ширина вала составляла три метра у основания и два метра у верхнего края. Сверху был проложен дозорный путь, вымощенный каменными плитами и огороженный парапетом с бойницами. На правом берегу Сены всего было шесть ворот, на левом, – пять. Анри находился на острове Сите, поэтому поспешил к воротам, располагающимся на правом берегу. Издали он заметил дозорных на стене, а у ворот суетящуюся стражу, которая уже хотела запирать вход.

– Подождите, господа! – крикнул он, махая усиленно руками.

Те обернулись и с недовольством уставились на него. Один из них гаркнул:

– Завтра выйдешь!

Анри такая перспектива не устраивала. Он подбежал к страже и вытащил из своей торбы сверток с куском ароматного мясного пирога, который ему дал на прощание Морель.

– Не желаете угоститься? – поинтересовался он.

Стражники переглянулись и без лишних слов забрали пирог себе.

– Ладно, пёс с тобой, проходи! – разрешили они.

Анри слегка поклонился и быстро ретировался за пределы Парижа, сразу же за ним ворота захлопнулись. Он побродил около виноградников, потом наткнулся на поле с сухостоем, на краю которого торчал одинокий неказистый сарай без крыши. «Отлично!» – одобрительно подумал он и расположился в нем на ночлег.

Лежа на соломенном затхлом полу, извечный бродяга смотрел с упоением на небо и размышлял над тем, что, может быть, звезды, – это окна, откуда ангелы смотрят на земной мир, на людей и на их поступки. Что бы они сказали о его жизни?.. Ничего не сотворил, не изобрел, полезных дел не свершил толком, за какую-нибудь благородную идею не сложил голову на плахе, как многие… Всё, чего хотел – это свобода и жизнь, наполненная странствиями и новыми впечатлениями, жизнь без оков и семейных уз, вечная дорога в неизведанное. Но это его жизнь и она одна, другой не будет. Поэтому он проживает ее так, как велит ему сердце. Никаких сожалений, хотя мысли об одинокой старости в нищете уже посещают его. Но сколько на его глазах погибало на улице от голода и болезней стариков при живых детях и внуках! Сколько раз, находясь в лазарете для бедняков (бродячая жизнь сказалась на здоровье), где на соседней койке умирала одинокая старуха, он от монахинь с изумлением узнавал, что у нее есть сын, живущий в достатке, но ему нет дела до матери. Это было страшное зрелище, которое производило ужасающее впечатление даже на него, человека не впечатлительного и стойкого к своим и чужим несчастьям.

Анри стал уже засыпать, накрывшись своим маленьким серым пледом, который много лет таскал с собой в дорожном мешке, когда рядом послышалось робкое «мяу». Он с удивлением распахнул широко глаза и увидел перед собой знакомую лохматую морду с шевелящимися усами. Не поверив глазам, он протер усиленно веки, но кошачья морда никуда не исчезла, более того, лохматое туловище воротником завернулось на его шее и замурлыкало сладкую колыбельную.

«Откуда ты взялся?» – не понимал Анри, ведь он отчетливо запомнил, что этот облезлый рыжий кот остался возле трактира. Кот не удостоил его ответом, а музыкант только обреченно вздохнул. Он устал сопротивляться настойчивому животному, которое почему-то жаждало его общества. Вскоре они оба крепко заснули, согревая друг друга своим теплом. Прохлада ночи не испугала их, закаленных и много повидавших, к тому же Анри изрядно выпил в таверне, – сейчас его бы не разбудил и самый громкий колокол, взывающий к утренней молитве, сейчас он не почувствовал бы и внезапно свалившегося на голову зимнего мороза.

Анри Блондо снились яркие сны о новых путешествиях, о новых знакомствах, в чужих не известных оку краях он видел в сновидении вереницу незнакомых людей и причудливые уникальные здания, не похожие на узкие и мрачные дома Парижа. Едва заметная улыбка бродила на его сонном лице, он с удовольствием заводил новые знакомства, обещал вскоре навестить новоявленных друзей, хотя прекрасно понимал, – больше он их никогда не увидит. Не в его природе посещать одно и то же место дважды; влечение к новизне – его неизменное правило. Исключение составлял только Париж, в котором он когда-то родился, который он посещал каждый год, возвращаясь из очередного вояжа.

И все же его кое-что разбудило раньше зари, хотя он планировал проспать до обеда. Кто-то усиленно царапал ему лицо чем-то острым. Анри почувствовал, как на коже у носа полилось что-то горячее, – он догадался, что это была его кровь. Не без усилия раскрыв глаза, он увидел, что в сарае пожар и что огонь уже полыхал на рукаве его рубахи. Дымом заволокло всё, но совсем рядом, у его лица протяжно мяукал кот, – именно он разбудил его, но далось ему это нелегко. Анри сразу протрезвел, схватил плед, накрыл им себя и кота, потом быстро ретировался из сарая. Еще бы мгновение и он испустил бы дух, сгорел бы в адском пламени, в этом не было никаких сомнений. Горел не только сарай, но и поле, с которого и пришло всепожирающее пламя к их скромному ночлегу. Анри успел отскочить к Сене, зашел в реку по плечи и мучительно долго ждал, пока огонь не пройдет мимо него.

Но вот всё закончилось. Пламя воинственно подобралось к Сене и умерло, не в силах справиться с могучей стихией воды. На мрачном небе зарделся хмуро-серый рассвет, запели за столичной стеной петухи. Черное поле дымилось и отвратительно воняло, на месте, где стоял сарай, ничего, кроме праха, не осталось. Сгорела и его любимая флейта, с помощью которой он зарабатывал себе на жизнь. Анри вышел из воды, дрожащими руками плотно прижимая к своей впалой груди маленького спасителя, который был так же напуган, как и он. Бродячий музыкант не догадывался о том, что кот почуял беду намного раньше того момента, когда огонь подобрался уже к сараю, но много времени и сил потратил на то, чтобы пробудить мертвецки пьяного Анри, вместо того, чтобы просто удрать из опасного места.

Внимательно всмотревшись в его зеленые глаза, бродячий музыкант клятвенно произнёс:

– Отныне мы всегда будем вместе! Я никогда тебя не предам, и никогда не обижу! Я никогда не забуду, что ты сделал для меня, мой маленький преданный друг! Нарекаю тебя Мартином! Как по мне, отличное имя для храброй души!

Но и Анри был не менее храбр, ведь делить общество с котом нынче означало навлечь на себя смерть, страшные обвинения в колдовстве и в связях с дьяволом. Коты в эти смутные времена считались пособниками ведьм и колдунов.

Рыжий кот посмотрел на него человеческим взглядом, – осознанным, понимающим и промурлыкал ему свою благодарность, потом ловко взгромоздился ему на плечо. Вскоре их силуэты уже мелькали у ворот, где сонная стража неуклюже суетилась, чтобы распахнуть замки и стащить цепи, дабы пополнить узкие улочки Парижа свежим потоком людей извне.