Читать книгу Записки и стихи переводчика - Евгений Иванов - Страница 5

Стояло чудное восхитительное лето 1979 года. Школа кончилась. Огромный замечательный мир, грядущее завоевание Москвы… Моя любимая девушка, на год младше, с жесткими курчавыми волосами, говорила:

– Женя! Никаких общаг! Жить будешь у моей бабушки на Вернадского… я через год приеду.

Моя мудрая мама уже с начала июня сидела в Наро-Фоминске в длинной командировке, чтобы чадо не наделало бед, пытаясь покорить столицу… Меня встретила прямо на Ярославском:

– Женя, без шансов! Еще и предолимпийский год! Генералы на «Чайках» с дочками…

– Мам, и куда?

– Да вон, город Горький рядом! Переводческий факультет! Хоть какие-то шансы. За час сидения в кафе в Александровском парке моё сопротивление сломали… Появились легкие сомнения в собственной гениальности. Билеты Москва-Горький у мамы давно лежали в сумочке…

Горьковский Государственный Педагогический Институт иностранных языков имени Н. А. Добролюбова, ГГПИИЯ, инъяз, переводческий факультет! Поступить в такое заведение не представлялось возможным. Только ворваться, пробить окна, двери, стены ударом ноги с восточным криком И-И-Я!!!

Мы сдали документы в приемную комиссию, я заселился в общагу для абитуры, мама положила мне 100 рублей в центральной сберкассе на книжку и сказала:

– Всё, сынок! Дальше ты уж сам! А у меня работа…

Со мной в общежитии на соседней койке жил Гриша Гуревич, мальчик закончил английскую спецшколу в Душанбе. Папа- главный инженер чего-то ирригационного, мама преподавала английский. Общаясь с ним, я понял, что ни хрена я не крут в аглицкой мови… Он улыбался, глядя умными еврейскими очами:

– Жень, да поступишь ты… Это меня выпрут по статье!

– Какой?

– Все национальности у нас равны и вообще все люди-братья!

О негласном антисемитизме на государственном уровне я тогда не знал почти ничего.

И вот он наступил, день Ч. Первый экзамен. Язык! Огромная толпа у входа. Я приехал к шапочному разбору. Как выяснилось, одна пара преподов не явилась по болезни, так что для меня всё это грозило растянуться в пытку ожиданием до вечера, что и произошло.

Я бродил по Верхне-Волжской набережной, с грустью думая, что осенью в армию, если ничего у меня не получится. В полуобморочном состоянии в восемь вечера я зашел в аудиторию и взял билет. Отвечал какой-то огненно-рыжий парень, громко, уверенно, экзаменаторы млели:

– Довольно, молодой человек! Учитесь в нашем ВУЗе! Потом последовали две двойки. Я последним взошел на Голгофу… Нет, я отдавал себе отчет, что всё не так плохо… где-то между «хор» и «уд». Женщины были заметно уставшими и дали мне «хор». Шансы оставались… Гуревичу поставили тройку, чему я несказанно удивился.

… Где-то в девятом классе я прочитал Шекспира и был потрясен напором страстей. Нет повести печальнее на свете… Тут же появилось желание перевести это обратно на английский. Родилось что-то вроде:

No story sadder in the world as yet

Than story of Romeo and Juliette

То есть, зачатки гениального переводчика в себе я чувствовал. С необычайной легкостью я стал переводить Битлз и прочая. Получалась, естественно, такая же несусветная юношеская галиматья…

На сочинение я шел уже без особой опаски.

Разливанное море абитуриентов сужалось к узенькому проходу в экзаменационную зону, где строгие контролеры требовали предъявить пропуск. Сочинение писали все сразу в восьми, кажется, аудиториях. Я сунул руку в карман и похолодел. Штирлиц был на грани провала. Я отчетливо вспомнил, как причесывался у зеркала перед выходом из общаги. Вместе с расческой я вытащил из кармана и пропуск.

И расческа, и пропуск мирно покоились на тумбочке у зеркала сейчас. До начала сочинения оставалось минут 20. До общаги было минут 40 езды с пересадкой в одну сторону при самом хорошем раскладе… Идти искать начальство и умолять? Нет, не вариант, займет слишком много времени. Я пулей вылетел на улицу. Такси затормозило через минуту. Уже удача!

– Командир! В Щербинки и сразу обратно! Плачу пятерку!

По счетчику там набивало около четырех рублей, но я не жадничал: отдам пятерку- напишу на пятерку!

В аудиторию я вошел, когда уже вовсю скрипели мозги и строчили шариковые ручки соискателей. Комиссия смотрела на меня с легким изумлением. Я объяснил все честно… После короткого совещания председатель комиссии кивнула:

– Ладно, садитесь и пишите! Может, что-то и успеете.

Я уставился на доску. Предлагалось три темы на выбор. Бинго! Онегин и Печорин! Проблема «лишнего человека»! Сравнительный анализ! Это моё! Этих ребяток я в школе примерял на себя, были у меня и княжны мери и татьяны…

Я решительно отодвинул в сторону стопку бумаги для черновиков и застрочил на проштампованных экзаменационных листах.

Результаты вывесили на следующий день после обеда. На весь поток была одна пятерка… и она была моя!

Грише поставили два. Он дернулся выяснять. За что?

«Не раскрыта тема». Классика жанра советских времен.

– Гриша! На хрена тебе был Достоевский? Его еще ни один критик не раскрыл!? Брал бы уж Маяковского…

– Жень, я люблю его.

Фёдор Михалыч похоронил очередного еврейского мальчика, сам того не желая.

Вечером мой сосед пришел с бутылкой марочного вина и попросил переночевать где-то в другой комнате. Мы жили на девчачьем этаже, все дружили… Две девушки по-соседски предоставили мне свободную койку.

Утром я мотался на консультацию по третьему экзамену (русский и литература устно). Когда вернулся, в моей осиротевшей комнате на столе были два стакана и пустая бутылка. На стене губной помадой размашисто красовалась надпись: «Кончен бал, и кончен вечер!» Группа «Машина времени» начинала набирать популярность. Я надеюсь, что у Гриши Гуревича жизнь всё-таки сложилась нормально.

… Где-то в мае того года, я, зная, что мой институт будет гуманитарным, и литературу все равно сдавать, придумал хитрый технический план. Магнитофон Астра-4 штекером подключался к телевизору Темп. А еще он имел низкую скорость-4. Пинк Флойд, конечно, слушать противно, а вот для литературных чтений- самое оно. Год был урожайным на всякие даты рождения и смерти Великих- ну, Чехов там, Толстой, Горький и пр. Так что неделя у меня начиналась с просмотра программы передач двух доступных в городе каналов ЦТ. Полтора месяца я писал всё подряд: все цитаты, дискуссии, мнения… Набралось три больших бобины. А потом я это слушал, когда мыл посуду, гладил, мыл полы, засыпал… Молодой мозг впитывал информацию как губка!

Так что на третьем экзамене я шибко обезьянничал. Закатывая глазки, рассказывал экзаменаторам, что именно писал больной Чехов из Крыма Горькому по поводу премьеры пьесы «На дне». Да еще того-то числа… Дамы балдели. Пятерка была обеспечена.

А к истории мы, оставшиеся, уже почти и не готовились. Конкурс упал почти до нуля. Историю я знал великолепно, особенно Вторую мировую и Октябрь 1917 года… Да и Пугачев с Наполеоном были в друзьях.

Вот и наступил день… Z, наверно.

Экзаменует молоденькая блондинка лет 25-ти и дедушка в поношенном пиджаке, с пустым правым рукавом. Дед непрерывно курит в форточку «Шипку» или «Приму», что-то вонючее.

Тащу билет:

Элементы рабства на Руси в 11-12 веке.

Речь Л. И. Брежнева в честь 55-летия образования СССР.

Приплыли, товарищ абитуриент! Нет, сейчас я бы им рассказал всё про элементы рабства у нас вплоть до 21 века включительно! А вот речь Брежнева…

Инстинктивно сработало, нечего ждать… давай сразу!

– Можно я без подготовки!

Дедок с любопытством оглянулся от форточки и хмыкнул:

– Давай его, Марина!

Я вякнул предложений 20 про элементы рабства и позорно замолк…

– Это… всё?

Я удрученно кивнул, пот потёк по спине.

– Ну, расскажите нам про речь Брежнева.

Я понес будничную ахинею тогдашних передовиц…

– Молодой человек! Конкретнее! Тезисы и положения речи товарища Брежнева!

Я умолк. Дед выкинул окурок, закрыл форточку и развернулся ко мне.  На пиджаке внушительно красовалась орденская колодка, где я опознал только «красной звезды» и две медали «За отвагу».

– Молодой человек! Вы речь товарища Брежнева читали?!

Я понял, что моя карьера переводчика закончилась, не начавшись…

– Не читал!

У деда появились добрые морщинки в уголках глаз и губ:

– Вот и правильно! Нечего там читать!

Видимо, у него были какие-то свои вопросы к Генеральному Секретарю…

Марина робко на него взглянула:

– Двойка?

– Почему!?!?

–Три?

– Да ты чё? Такой умный парень! Брежнева не читает! Ну-ка, дай его зачетку! Ну смотри, практически все на отлично!

Он отобрал у Марины ручку, поставил «отл» и расписался.

– Подписывай!

………………………………………………………………..

Я не знаю, как Вас зовут. Мы скоро встретимся. Вы меня не узнаете… без зубов, волос, на коляске, без ноги. Но я всё помню! Я вас узнаю! С пустым правым рукавом потертого пиджака и вонючей сигаретой! Нам будет о чем поговорить!

…………………………………………………………………

С глупой улыбкой я вышел из института.   Стояло чудное восхитительное солнечное лето 1979 года. Не помню, как я дошел до набережной Волги, сел на лавочку, закурил… Сигарета так и истлела в руке. Не знаю, как… но я ведь это сделал! Впереди был инъяз со всеми радостями и бедами, дружбой и подставами, любовью до царапин и банальным трихомонозом, взлетами в учебе и кризисом около отчисления, пьянками на грани алкоголизма и выпускным банкетом… Но в тот день я был абсолютно счастлив, как никогда уже не буду счастлив ни в зрелые годы, ни, тем более, в старости.

И-И-Я!!!_