Читать книгу Наследница паутины - Жанна Майорова - Страница 5

Тёплое чувство от встречи с Русланом продержалось недолго, словно последний луч солнца перед закатом.

Мысли возвращались к текущим проблемам.

Арина вспомнила, как бабушка вернулась с кухни Маришки молчаливее обычного, а в её глазах стояло не привычное решительное спокойствие, а холодная, зрелая тревога.

– Маришка нашептала, – коротко бросила она, снимая пальто, когда они вернулись домой. – Что в Совете не всё чисто. Некоторые старейшины слишком уж заинтересовались «феноменом вытягивания душ». Не как проблемой, которую нужно решить. А как… ресурсом.

Арина похолодела.

– То есть, они знают, кто это, и покрывают?

– Или сами участвуют, – мрачно добавила Алёна. – Совет – не монолит. Там свои группировки, свои игры. Наш род для них – дикие, непредсказуемые хищницы. Если какая-то фракция решила обзавестись новым оружием… мы можем быть не целью, а конкурентами. Которых нужно убрать с доски.

Виктория Петровна кивнула.

– Нужно больше информации. И действовать осторожнее. Патрулирование продолжается. Это же наша святая обязанность. И будьте внимательнее в районе охоты. Афишировать наше расследование не стоит. Отныне мы работаем в двойной тени: от демонов и от тех, кто потенциально хочет вставить нам палки в колеса.

Это означало бесконечные ночи в облике Арахны, ледяной ветер на крышах и вечное напряжение.

Но хуже всего было другое. Бабушка смотрела на Арину долгим, изучающим взглядом.

– И, Ариша… чувствую в тебе перемены. Интерес. Речь о мужчине? Ты большая девочка, но будь осторожна. Мужчины – всегда слабое место. Для таких, как мы, особенно. К тому же, люди очень хрупки. Если Совет захочет надавить, они пойдут через него. Если убийца почует твою привязанность… ты понимаешь.

Арина понимала. Слишком хорошо.

Её только что обретённая «ниточка» к миру людей оказалась не спасением, а мишенью. Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Горечь подступила к горлу.

…

Учёба на следующий день давалась адски сложно. Она почти не спала, формулы в учебнике плясали перед глазами, а мысли крутились вокруг одной фразы: «Он – слабое место».

Она видела Руслана в аудитории, но уклонилась от встречи взглядом, сделала вид, что увлечена конспектом. Парень, кажется, понял и не стал навязываться.

Его спокойствие, обычно такое умиротворяющее, сейчас раздражало. Как он может быть таким спокойным, когда вокруг такая тьма? Но в этом и был его дар. Счастливый. В отличие от неё.

Он не чувствовал тени.

Хотя иногда ей казалось, что он понимает и видимый мир и скрытый. В каких-то моментах лучше её самой.

Вечером, когда Арина снова готовилась к выходу, зашивая подкладку куртки, чтобы та не шуршала, в гостиной раздался тихий, но отчётливый стук.

Не в дверь. По стеклу террариума.

Все замерли. Елена Степановна редко проявляла такую активность.

Мохнатая прабабушка медленно поднялась на своих лапах и чётко, как бы дирижируя, постучала одной лапкой три раза по стеклу, указывая в сторону книжного шкафа. Потом развернулась и показала на засушенный цветок в пакетике на столе. Потом снова – на шкаф.

– Она что-то помнит, – прошептала Виктория Петровна. – Про цветок. И про книги.

Женщины подошли к старому дубовому шкафу. Бабушка провела рукой по корешкам, что-то ища. И достала оттуда не книгу, а тонкую папку в кожаном переплёте, затёртую до дыр. На обложке не было надписи, только вытисненный символ – стилизованная паутина с каплей в центре.

– Это дневник моей бабушки, – сказала Виктория Петровна голосом, в котором дрожали знакомые Арине нотки нетерпения, охотничьего азарта. – Прапрабабушки Арины. Я изучала их, думала, это просто записи о жизни и охоте… но Елена Степановна явно думает иначе.

Она открыла папку.

Внутри, среди пожелтевших страниц, встречались засушенные растения, аккуратно приклеенные к пергаменту, и рядом – записи на странном, витиеватом языке, смеси старославянского и чего-то более древнего. Тайный язык паучих. Если записи попадут в чужие руки, прочитать их будет крайне сложно.

Виктория Петровна вгляделась, её губы шевелились, когда она расшифровывала слова. И вдруг её лицо исказилось.

– «Клеймо на льду», – прочитала она вслух. – «Когда душа уходит, оставляя тело чистым, как зимнее окно, ищи отпечаток на внутренней стороне льда. Там, где тепло встречается с холодом. Там, где последний вздох… замерзает».

Женщины переглянулись.

– Лёд? – тихо спросила Арина. – Но на телах не было инея…

– Не на телах, – перебила Алёна, и в её глазах вспыхнуло понимание. – На энергетике. На ауре. «Внутренняя сторона льда»… Это же метафора! Когда душа вырывается, на её «оболочке», на тонком плане, должен остаться… отпечаток. След того, кто это сделал. Как узор мороза на стекле.

– И, если мы найдём этот «отпечаток» на следующей жертве до того, как он растает… – начала Арина.

– Мы увидим лицо убийцы. Или хотя бы его сущность, – закончила Виктория Петровна.

Бабушка посмотрела на Елену Степановну. Та неподвижно сидела в террариуме, её восемь глаз, казалось, смотрели прямо в душу каждой из них. Хотя большинство пауков ведь не умеют фокусировать взгляд…

Арина вспомнила забавный случай с любопытной соседкой, которая всегда так активно интересовалась жизнью трёх независимых женщин.

Тётя Люба была убеждена, что баба без мужика существовать не может. И либо у них в квартире притон, либо ещё что. Соседка была ровесницей Виктории Петровны, и её всегда возмущало «слишком свободное», на взгляд её матери, воспитание Елены Степановны.

Кстати, тётя Люба давно не видела прабабку Арины, но при этом и не слышала, чтобы та умерла. Цель – выяснить, куда пропала всегда ироничная и гордая старуха, которая никогда не сидела на лавке, как мать Любаши – стала для неё архиважной.

Арина, которую достали расспросы соседки, как-то ляпнула, что прабабушка укатила с молодым любовником в Европу. Тётя Люба вцепилась в сплетню, как бультерьер, и тут же разнесла по всему дому. Алёна и Виктория Петровна лишь закатывали глаза на острожное сочувствие соседей. Мол, нашла себе ваша бабулька жиголо.

– Она нашла богатого любовника, он полностью её обеспечивает! Завидуйте молча! – как-то не выдержав, рявкнула бабушка.

Арина быстро пожалела о своём импульсивном поступке, потому что мать с бабушкой шипели на неё, что им приходится поддерживать её идиотскую легенду.

– А что мне сказать? Прабабулю никто сто лет не видел! Знаешь же наших сплетников, дойдут до участкового, наплетут ему, что мы её убили и прикопали где-нибудь во дворе! – слабо отбивалась Арина.

Елена Степановна упала на спинку и шевелила в воздухе лапками. Видимо, её ситуация страшно веселила.

– Пойду, переверну мать, – скосив глаза на террариум, проворчала Виктория Петровна. – А то она так развеселилась, что не сможет подняться сама.

Арина, пытаясь сосредоточиться на шитье, невольно улыбнулась, вспомнив недавний случай с тётей Любой. Эта женщина была живым воплощением предрассудков и болезненного любопытства. Мысль о том, что три женщины – бабушка, мать и взрослая внучка – живут без мужчин, не давала ей покоя. То у них «притон», то «секта», то они «ведьмы» – что, впрочем, было ближе всего к истине.

Две недели назад тётя Люба, вооружившись банкой якобы домашних солёных огурцов (которые, как позже выяснилось, были куплены в магазине), совершила стратегическое вторжение. Её цель была ясна – увидеть воочию, куда же делась та самая колкая и элегантная старуха Елена, которую она не видела уже лет пять.

– Виктория Петровна, голубушка, принесла вам гостинец! – заливисто трещала она, просачиваясь в прихожую, как только дверь открылась на щёлочку. – И с внучкой вашей повидаться хотела, да и с Алёной…. А где же матушка ваша, Елена Степановна? Здоровье её как? Соскучилась я по её разговорам!

Виктория Петровна, застигнутая врасплох, в халате и с расчёской в руках, попыталась заблокировать проход, но тётя Люба, обладающая талантом проникать в любые щели, уже миновала её и окидывала взглядом гостиную. Маленькие цепкие глаза, как два радара, выискивали признаки присутствия четвёртой обитательницы.

И тут её взгляд упал на террариум. На огромного, мохнатого тарантула, который, почуяв чужую, навязчивую энергию, медленно поднялся на своих лапах и развернулся к ней всем своим восьмиглазым «лицом». Казалось, он не просто смотрел, а изучал её с холодным, безразличным интересом хищника.

Тётя Люба замерла. Банка с огурцами дрогнула в её руке.

– Э-это… это что у вас? – прошептала она.

– Питомец, – сухо ответила Виктория Петровна. – Елена Степановна очень его любила. Оставила нам на память о себе.

Но тётя Люба уже не слушала. Она смотрела на паука, а паук смотрел на неё. И в этот миг что-то щёлкнуло в её сознании, уже подготовленном сплетнями о «любовнике в Европе» и атмосферой тайны, что витала вокруг этой квартиры. Её воспалённое воображение дорисовало картину.

– Она… она… – женщина отступила на шаг, указывая дрожащим пальцем на Елену Степановну. – Она в него вселилась! Вы её… вы её заколдовали! Превратили в паука! Чтобы полиция не искала!

Алёна, вышедшая из своей комнаты, лишь вздохнула. Арина, наблюдая из-за угла, еле сдерживала смех.

Прабабушка в террариуме, словно понимая честность и абсурдность обвинения, медленно и величаво пошевелила педипальпами, что придало её виду ещё более загадочный и, должно быть, в глазах тёти Любы, зловещий вид.

– Любовь Дмитриевна, вам плохо? – с наигранной заботой спросила Виктория Петровна. – Может, давление? Вы же знаете, у вас с фантазией всегда было… ярко.

Но тётя Люба уже неслась к выходу, бормоча себе под нос: «Всё понятно… всё ясно… колдуньи! Мать в паука превратили… сама видела!».

На следующий день по всему дому поползли новые слухи, но уже совсем иного толка. Теперь тётя Люба рассказывала всем, как «те женщины с верхнего этажа» держат у себя гигантского ядовитого паука, в которого «вселилась душа их умершей матери», и что этот паук «смотрит прямо в душу и читает мысли».

Соседи, давно привыкшие к её эксцентричным выходкам и сплетням, только качали головами.

– У Любы крыша окончательно поехала. Отстала бы от этих странных баб, – говорили они. – Живут себе тихо, паука держат… ну и что? Экзотика. А она уже и одержимость, и колдовство придумала. «Экстрасенсов» пересмотрела, не иначе!

Нелепая история сослужила им хорошую службу.

Легенда укрепилась.

А тётя Люба, осмеянная и не нашедшая поддержки, затаила обиду, но к ним больше не лезла. Она лишь крестилась, встречая кого-то из них в подъезде, и шарахалась в сторону.

Вернувшись к реальности, Арина смотрела на Елену Степановну, которая снова неподвижно замерла в своём террариуме.

Прабабушка дала им ключ. Её молчание и покой не мешали ей помогать семье.

План созрел мгновенно.

Нужно было первыми оказаться на месте следующего преступления.

Не ждать, пока Совет или полиция обнаружат тело. Чуять это. Чуять момент, когда тонкая нить жизни обрывается, и мчаться туда, чтобы успеть зафиксировать «клеймо» до того, как оно испарится.

Это было невероятно рискованно.

Они могли столкнуться с самим убийцей. Их могли засечь агенты Совета. Но другого выхода не было.

– Я пойду, – сказала Арина. Её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. – У меня… чутьё на смерть острее. Арахна чувствует разрыв.

Алёна хотела возразить, но бабушка остановила её жестом.

– Пусть идёт. Но не одна. Я буду на связи. Подстрахую. Малейшая опасность – и я выдерну тебя оттуда, даже если придётся рвать паутину силой.

Это был приказ.

И благословение.

Арина кивнула, чувствуя, как в груди закипает странная смесь страха и решимости. Теперь у них был шанс. И она была тем, кто должен его реализовать.

Той же ночью, сидя на крыше небоскрёба в самом центре города, Арина закрыла глаза и отпустила своё сознание вниз, в спящий город. Она не искала зло. Она слушала тишину. И ждала того самого, ледяного, беззвучного хруста – звука рвущейся души. Была пауком на краю гигантской паутины, и каждая нить в этой паутине была чьей-то жизнью. И она ждала, когда дрогнет та, что вот-вот порвётся.

А в кармане куртки лежал телефон. И последнее сообщение в нём, ещё не отправленное, было адресовано Руслану.

Всего два слова: «Извини. Занята.»

Она не могла рисковать. Ни им. Ни собой.

Теперь её миры – человеческий и ночной – должны были окончательно разделиться. Хотя бы до конца этой охоты. Решение причиняло боль, сравнимую с укусом демона. Но это была её боль. Выбор умной молодой женщины и ответственной дочери, надежды рода. И она несла его, как новое, невидимое клеймо на собственной душе.