Читать книгу Крылья судьбы - Жанна Мельникова - Страница 2

Плохой парень

Его звали Марк. Марк Волков. В мире, где он вращался – полумрак ночных клубов, напряжение букмекерских контор, холодные переговоры в дорогих ресторанах – это имя вызывало уважение, граничащее со страхом. У него был легальный бизнес, пусть и сомнительный. Но тень за ним тянулась длинная, и в ней угадывались очертания других, более жестоких дел: исчезновения, испорченные жизни, «несчастные случаи» с конкурентами.

Любовь? Он презирал это понятие всей своей изуродованной душой. Оно было для слабаков, для тех, кто нуждался в сладких иллюзиях, чтобы скрасить свое жалкое существование. Его мир держался на трех китах: сила, контроль и холодный расчет. Женщины приходили и уходили, оставляя на шелковой наволочке следы дорогих духов и легкое, привычное разочарование. Ни одна не задерживалась надолго. Ни одна не оставляла следа.

Но та, на крыше… Этот призрак в дожде. Он видел ее так отчетливо, будто она была выжжена на его сетчатке: бледное, почти фарфоровое лицо, огромные глаза, которые казались одновременно древними, как сама вечность, и бесконечно юными, как первый подснежник. Светлые волосы развевались на ветру, хотя дождь падал вертикально вниз, не касаясь ее. И этот взгляд. Взгляд, в котором читалась печаль такой нечеловеческой глубины, и такая… сила. Тихая, вселенская мощь, от которой у него, привыкшего доминировать, ломать и подчинять, перехватило дыхание.

Сейчас он сидел в своем пентхаусе с панорамными окнами, за которыми плакал весь город. В руке – бокал виски, лёд уже растаял, превратив золотистую жидкость в мутную воду. Он пытался думать о делах, о завтрашней встрече, о проблеме с поставками. Но образ незнакомки стоял перед ним плотнее, чем реальность.

Он вскинул бокал, осушил его одним глотком, ощутив знакомое, бесполезное жжение в горле. Включил агрессивную музыку – она показалась пустым шумом. Набрал номер одной из своих «подруг», Кати или Саши, уже не помнил. Услышав в трубке сонный, радостно-хитрый голос, он молча положил трубку. Ее лицо было везде. На стекле, по которому стекали струи дождя. В отражении люстры на полированном столе. В темноте за закрытыми веками.

– Галлюцинация, – сипло проворчал он, с силой ставя бокал на столешницу. – Переутомление. Паранойя.

Но он знал, что это не так. Он знал это так же твердо, как знал вкус крови во рту после удара в детстве. А детство… оно всегда возвращалось к нему в такие ночи, когда город плакал за стеклом. Детство было старой, гноящейся раной под грубыми шрамами на его спине.

Тринадцатый этаж хрущёвки на окраине. Вечный запах дешёвого табака, перегара и тлена. Отец – огромный, как гора, с маленькими, свиными глазками, всегда налитыми желчью. Он работал охранником и считал, что мир строится на подчинении и боли. У него был вечерний ритуал. Он называл его «разбором полётов».

Марк должен был стоять по стойке «смирно» в центре убогой комнаты и отчитываться за день: что сделал, что сказал, о чём подумал. Любая провинность – не так посмотрел, слишком тихо ответил, дёрнулся – каралась. Не сразу. Отец методично снимал ремень с тяжелой пряжкой, складывал его вдвое. «Чувства – это слабость, пацан. Боль – урок. Не смей плакать».

И Марк не плакал. Он сжимал зубы до хруста, глотая крик, впиваясь взглядом в отслоившиеся обои с ржавыми разводами. После порки, когда спина горела огнём и ныла тупой болью, отец протягивал ему свою огромную, волосатую руку. «Всё в порядке. Мужики понимают». И Марк должен был пожать ее. Смотреть отцу в глаза. Не дрогнуть. Это было страшнее самой порки.

Мать… она была призраком в засаленном халате. Вечно пьяная, с пустым, выцветшим взглядом. Она «работала», принося в дом сомнительные деньги, которые тут же пропивал отец. Её запах – дешёвый парфюм, перебивающий водку – был для Марка запахом бессилия и стыда.

Единственным светом в этом аду было плавание. В мутной, холодной воде бассейна ДЮСШ он мог молчать, не чувствуя себя униженным. Вода принимала его таким, каким он был: тихим, злым, избитым мальчишкой. Она заглушала крики в голове.

А потом появился Джек.

Трехлетний немецкий дог, подкинутый к их подъезду ещё щенком со сломанной лапой. Голодный, испуганный, но с умными, доверчивыми глазами. Отец уже занёс ногу, чтобы выкинуть «эту падаль», но Марк, впервые в жизни, ослушался. Он упал на колени перед собакой, закрыв её своим телом.

– Я буду за ним ухаживать. Сам. Он будет охранять квартиру, – скрипело его горло от непривычки много говорить.

Отец, удивлённый такой наглостью, задумался. Охрана была полезной. Он пнул Марка сапогом в бок, но согласился.

Джек стал его второй, лучшей половиной души. Марк подрабатывал разгрузкой вагонов, чтобы покупать собаке корм и лекарства. Он носил его на руках, пока лапа не зажила. Ночью Джек ложился рядом с его кроватью на полу, тяжёлая тёплая голова на его ладони. Они разговаривали. Вернее, Марк говорил, а Джек слушал, и в его карих глазах была бездонная, преданная любовь, которая не требовала ничего взамен. Она просто была. Марк смеялся с ним, тихо, чтобы не услышал отец. Впервые в жизни он знал, что такое счастье. Оно было большое, лохматое и пахло собакой и надеждой.

Это длилось почти год.

Тот вечер был как сотня других. Мать привела «клиента». Они ушли в её комнату, за стеной слышались пьяные хихиканья и скрип кровати. Джек, всегда чуткий, начал беспокоиться. Он ходил по квартире, поскуливая. Отец, сидевший перед телевизором с бутылкой, крикнул ему заткнуться. Но когда за стеной раздался особенно громкий стон, Джек не выдержал. Он ворвался в комнату матери с громким, тревожным лаем, пытаясь встать между ней и незнакомым мужчиной.

Наступила ледяная тишина.

Потом – взрыв ярости отца. Он выволок Джека за ошейник, схватил за шиворот Марка, который бросился на защиту друга, и вытолкал обоих на лестничную клетку. Была поздняя осень, в подъезде дуло ледяным ветром.

– Смотри, – отец сказал тихо, почти ласково, и в этой тишине был весь ужас мира. – Смотри и учись. За слабость платят. За любовь – тоже.

Он достал из-за пазухи старый «Макаров». Марк бросился вперёд с воплем, но отец отшвырнул его ударом в грудь так, что тот ударился головой о стену. Мир поплыл.

– Пап, нет! Пап, пожалуйста! Это же Джек! Он же хороший! – Марк полз к нему по бетонному полу, захлёбываясь слезами, которых уже не мог сдержать. Любовь сломала все запреты.

Джек, почуяв угрозу, встал перед Марком, заслоняя его своим телом, низко зарычал.

Отец прицелился.

Глухой, утробный хлопок оглушил Марка. Он видел, как тело Джека дёрнулось, как умные, любящие глаза на миг расширились от удивления, а потом потухли навсегда. Тёплое, тяжёлое тело рухнуло на пол.

Марк закричал. Беззвучно, разрывая горло изнутри. Он пополз к Джеку, обнял его ещё тёплую шею, прижался лицом к шерсти.

– Джек… Джек, вставай… пожалуйста, вставай… – он шептал, тряся его, как будто можно было растрясти ушедшую жизнь. – Я же просил… я же просил…

Его руки стали липкими и тёплыми. Он долго не понимал почему. Потом увидел – они были в крови. Тёмная, почти чёрная в тусклом свете лампочки, она сочилась из аккуратной дырочки под ухом Джека и растекалась по грязному кафелю. Марк сидел, обняв мёртвого друга, и руки его всё поднимались и опускались на груди собаки, пытаясь запустить остановившееся сердце. Он сидел так, пока руки не высохли и кровь не превратилась в липкую, коричневую корку. Он сидел, пока не закончились слёзы, а внутри не осталась только пустота, холодная и беззвучная, как космос.

Отец вышел утром, переступил через них, спустился вниз. Потом вернулся с охапкой старых газет. «Убери эту падаль. И отмой пол. Потом поговорим».

С тех пор Марк забыл, что такое любовь. Любовь – это входной билет на самый болезненный урок в мире. Любовь оставляет после себя только холодное тело на холодном полу и засохшую кровь на руках, которую никогда не отмоешь до конца. Вместо неё остались шрамы на спине – грубые, белые полосы, карта жестокости. И одно, выжженное в мозгу правило: никого не подпускать близко. Никогда.

И вот теперь, спустя почти двадцать лет, этот призрак с крыши. Она смотрела на него с высоты, и в её взгляде не было ни страха, ни отвращения. Была печаль. И сила. Та самая сила, которую он ненавидел и которой жаждал одновременно.

Марк встал, подошёл к окну, уперся лбом в холодное стекло. За ним плыли огни города, расплываясь в потоках дождя.

– Кто ты? – прошептал он в стекло, и его дыхание оставило мутный след. – Что ты со мной сделала?

Но ответа не было. Только тихий, предательский шёпот в глубине души, который говорил, что та ночь с Джеком была не концом. Что иногда, чтобы снова научиться дышать, нужно позволить кому-то разбить тебе сердце. И он, ненавидя себя за эту слабость, уже знал – он будет искать её. До конца.