Читать книгу Крылья судьбы - Жанна Мельникова - Страница 3

Искушение

Ариэль пыталась забыть. Она вернулась к своим обязанностям с яростью, надеясь, что рутина смоет странное смятение. Больница, реанимация. Стерильный воздух, пахнущий смертью и надеждой – величайшая из иллюзий.

Мальчик. Ему не больше семи. Его нить в медальоне была тоньше паутинки, почти прозрачная, едва теплилась. По всем холодным расчетам Равновесия, он должен был уйти сегодня ночью. Его смерть освободила бы энергию, ресурсы, койку для троих других, чьи нити, хоть и искалеченные, были крепче. Цифры. Логика. Беспристрастная справедливость маятника, который должен качаться вечно.

Она стояла над маленьким телом, утонувшим в простынях и проводах. Мониторы рисовали зловеще ровную линию, прерываемую редкими, аритмичными всплесками – лебединой песней угасающего сердца. Рука Ариэль потянулась к медальону. Кончики пальцев нашли тонкую, вибрирующую алую нить. Один рывок. Быстро. Безболезненно. Как щелчок выключателя в пустой комнате.

И в этот миг мальчик приоткрыл глаза. Не от боли, не от страха. От тяжести. Глаза – огромные, карие, затуманенные лекарствами и усталостью. Они смотрели сквозь нее, в потолок, но Ариэль замерла. В этих глазах не было мольбы. Было принятие. Такое же, какое она видела в зеркале в последнюю секунду своей человеческой жизни. Такое же, какое она прочла в глазах того мужчины на крыше – не страх перед концом, а яростное, живое удивление перед самим фактом существования.

Марк. Его имя ударило в тишину ее сознания, как набат. Образ ворвался без спроса: сломанный мальчик на холодном полу лестничной клетки, держащий тело своего мертвого пса. Глаза, в которых умер весь свет. Те же глаза, что смотрели на нее сквозь дождь – уже ожесточившиеся, но все еще способные на этот шальной, голодный интерес. Его глаза были так знакомы. Знакомы до боли, до спазма в несуществующем желудке. В них была та же глубина потери, что и в ее собственных, человеческих воспоминаниях. Они были зеркалом.

Ее рука дрогнула. Медальон стал ледяным и невыносимо тяжелым.

– Нет, – прошептала она, не понимая, к кому обращается. К Системе? К себе? К тому мальчику на койке?

Она вспомнила не только свой страх. Она вспомнила крик матери. Тот, что раздался с пятого этажа, когда машина врезалась в ее тело. Звук, от которого трескается мироздание. И она подумала о матери этого мальчика. Сейчас она, наверное, пьет кофе из пластикового стаканчика в коридоре, стиснув руки в тщетной молитве. Ее нить, прочная и яркая, могла бы навсегда потемнеть от одного этого щелчка.

Ариэль не просто дрогнула. Ее охватила волна бессильной ярости. Ярости на себя. На эту мягкость, что пробивалась сквозь лед, как первая трава сквозь асфальт. Она ненавидела это. Ненавидела Марка за то, что он заронил в нее это семя сомнения. Ненавидела Равновесие за его бездушную арифметику. Ненавидела эту маленькую, хрупкую жизнь, которая заставляла ее чувствовать.

И, движимая этой яростью и чем-то бесконечно более глубоким, она не оборвала алую нить. Ее пальцы рванулись к слабо мерцающей серебряной – нити шанса, которая была так тонка, что вот-вот должна была исчезнуть. Ариэль схватила ее. И вложила в нее не просто часть энергии Хранителя. Она вложила туда обрывок собственной памяти. Запах маминых волос. Ощущение солнца на коже. Смех подруги. Обрывки той жизни, что хранились в самой защищенной части ее существа, как запертые в ладанке святыни.

Монитор выдал пронзительный, устойчивый гудок. Ровная линия взорвалась здоровой, ритмичной синусоидой. Мальчик глубоко, по-живому, вздохнул во сне, и его губы дрогнули в подобии улыбки.

В этот миг Ариэль почувствовала, как что-то рвется внутри нее. Не больно. Пусто. Будто вырезали кусок души. Она ослабла, и мир на мгновение померк.

– Ариэль.

Голос прозвучал за спиной, холодный и четкий, как удар лезвия по стеклу. Она обернулась. В дверном проеме, невидимый для смертных, стоял Элиас. Его обычно спокойное лицо было высечено из мрамора суровости и… разочарования.

– Что ты сделала?

– Он выживет, – выдавила она, и ее собственный голос показался ей чужим, осипшим.

– Его судьба была предрешена Книгой! – Элиас сделал шаг вперед, и воздух вокруг него замер. – Твое вмешательство создало дисбаланс в двух мирах сразу! Энергия должна была перераспределиться! Теперь где-то еще, сегодня ночью, умрет тот, кто мог бы выжить. Ты знаешь, чем это грозит тебе?

Она знала. Ощущала каждой частицей своего угасающего существа. За каждое такое нарушение Хранитель терял не просто силу. Он терял частицу своей сущности, своей памяти, своего «я». Слишком много – и не будет даже небытия. Будет пустота, где никогда не существовало даже тени по имени Ариэль.

– Я не могла, – прошептала она. И тут в горле встал ком. Горячий, плотный. Давил. Глаза застилала пелена. Она поднесла пальцы к лицу – они встретили влагу. Слезы. У Хранителя не может быть слез. Это физическая невозможность. Но они текли по ее щекам, жгучие и соленые, как в далекой, забытой жизни. – Я просто не могла.

Элиас подошел ближе. В его взгляде гнев сменился на печальную усталость. Он положил руку ей на плечо, и его прикосновение, обычно нейтральное, сейчас было почти болезненным.

– Это он, да? Смертный с крыши. Его взгляд… он пробудил в тебе эхо. Тень чувств. Это опасно, Ариэль. Это прямой путь к падению. Ты начинаешь помнить. А помнить смертному, даже бывшему, не положено.

– Я не сомневаюсь в Системе! – вырвалось у нее, но это звучало как ложь даже для нее самой. – Я… я просто помню, каково это. Быть на той стороне. Чувствовать, что за тебя решают.

– Ты больше не на той стороне. Ты – служитель Равновесия. Забудь его. Пока не стало слишком поздно.

Но она не могла. Мысль о Марке жила в ней теперь отдельно, навязчивым ритмом. Когда она думала о нем, о той ярости и боли в его глазах, о странной, дикой нежности, с которой он вспоминал свою собаку, в ее ледяной груди происходило нечто немыслимое. Там, где должно было быть молчание, возникало глухое, настойчивое тук-тук-тук. Призрачное сердце, давно остановившееся, будто пыталось выпрыгнуть из груди, пробить ледяную броню и снова забиться. От одного воспоминания о его взгляде.

Ей нужно было воздуха. Пространства. Убежать от этого мальчика, от Элиаса, от самой себя.

Ариэль вырвалась от Элиаса и вылетела из палаты, проходя сквозь стены и двери, невидимая для врачей и медсестер. Ее охватила паника, чистая, животная. Она не летела, а бежала по больничной лестнице, спускаясь с этажа на этаж, пытаясь физическим усилием заглушить хаос внутри. Она врезалась в открывающиеся двери, проходила сквозь людей, чувствуя, как ее собственная субстанция становится все более разреженной, нестабильной.

И на повороте между вторым и первым этажом, выскочив из глухой двери, она с размаху врезалась во что-то твердое, теплое, настоящее.

Удар сбил ее с ног. Она отшатнулась, пошатнувшись. Перед ней было большое, крепкое тело в темном джинсовом пиджаке. Рост под метр девяносто. Широкие плечи, напрягшиеся при столкновении. Накачанные руки рефлекторно выдвинулись, чтобы схватить, удержать.

Она подняла глаза.

И мир остановился.

Перед ней стоял Марк. Его лицо было бледным, под глазами – синева от бессонницы. В одной руке он сжимал пачку сигарет, в другой – телефон. Он смотрел на нее. Прямо на нее. Не сквозь, а в упор. Его глаза, те самые глаза грозового неба, расширились от шока, в них мелькнуло дикое, неподдельное узнавание.

– Ты… – выдохнул он.

У Ариэль в голове зазвенело. Паника сменилась леденящим ужасом. Как он здесь? Как он может ее видеть? Единственная связная мысль пронеслась, отчаянная и детская: Господи, только бы он не увидел крылья. Только бы не это.

– Извините, – прошептала она, и ее голос прозвучал хрипло, по-человечески испуганно. – Я… я не заметила.

Она попыталась рвануться в сторону, обойти его. Но он был быстрее. Легким движением он преградил ей путь, не касаясь, но заполняя собой все пространство.

– Подожди, – сказал он тихо, но так, что по ее спине пробежали мурашки. – Я знаю тебя. С крыши.

Он смотрел ей в глаза, пристально, пытаясь разгадать тайну. Его взгляд был физическим прикосновением. Ариэль чувствовала, как ее призрачная форма трепещет под ним, как пламя на ветру. Она не выдержала. Инстинкт самосохранения, страх за него, за себя, за нарушенный порядок вещей – все смешалось в один ослепляющий импульс.

Она отшатнулась к стене, к окну на лестничной клетке, выходящему в узкий больничный двор. И, не раздумывая больше, оттолкнулась.

Легкое, невесомое движение – и она взмыла в воздух, оторвавшись от пола. Всего на мгновение. Ровно настолько, чтобы пройти сквозь закрытое окно на улицу. Невидимо, неслышно. Но для того, кто мог ее видеть, это было одно, но неоспоримое движение полета.

Она допустила грубейшую, непростительную ошибку.

Выглянув в окно в последний миг, она увидела его лицо. Марк стоял как вкопанный, прижавшись спиной к противоположной стене. Все краски сбежали с его кожи, оставив мертвенную бледность. Его глаза, огромные, полные абсолютного, первобытного неверия, были устремлены туда, где она только что была. В них не было страха. Был шок, граничащий с катарсисом. Он видел. Видел всё.

Ариэль уже хотела броситься назад, стереть этот момент любым способом, но было поздно.

Из тени за Марком, из самой субстанции воздуха, материализовался Элиас. Его лицо было бесстрастно и печально. Он подошел к Марку, который даже не заметил его появления, все еще смотря в пустоту.

Старший Хранитель мягко, почти с отеческой нежностью, поднес указательный палец ко лбу ошеломленного мужчины.

– Забудь, – произнес Элиас тихо, и в его голосе зазвучала сила, скручивающая саму ткань реальности. – Забудь этот миг. Забудь ее лицо. Это был сон. Только сон.

Палец едва коснулся кожи.

Марк вздрогнул всем телом, как от удара током. Его глаза закатились, он схватился за голову и с стоном осел на пол, прислонившись к стене.

Ариэль, невидимая снаружи, прижалась ладонью к стеклу, ощущая, как внутри нее что-то разрывается на части.

Через несколько секунд Марк пришел в себя. Он медленно открыл глаза, моргнул. Взгляд был мутным, потерянным. Он потер виски, встал, опираясь на стену. Голова гудела адской болью, сердце колотилось о ребра, как птица в клетке, пытаясь вырваться. Во рту был привкус меди и пепла.

Перед глазами, упрямо, против воли, стоял один образ: женские глаза. Не просто красивые. Нежные. Глубокие. И пустые. Пустые, как заброшенный колодец, в глубине которого, однако, чудился отблеск далекой, недоступной звезды.

Он ничего не понимал. Не помнил, как оказался здесь, на лестнице. Помнил только этот взгляд, вонзившийся ему в душу и оставивший после себя леденящую, сладковатую боль. Боль потери чего-то, чего он никогда не имел.

Он тяжело дышал, глядя в пустой коридор, и знал одно: что-то случилось. Что-то важное. И оно было украдено у него. А этот призрачный образ в памяти был единственным доказательством, что он не сходит с ума.

Внутри него, рядом с холодом забытой любви к собаке, поселилась новая, щемящая пустота. Имя которой он пока не знал.