Читать книгу Крылья судьбы - Жанна Мельникова - Страница 7

Ответы

Выполняя очередное задание на рассвете – тихую, безболезненную смерть старика от остановки сердца во сне – Ариэль чувствовала себя автоматом. Ее пальцы оборвали алую нить с привычной, бездушной точностью. Баланс соблюден. Но внутри бушевала буря, не имеющая отношения к работе.

Она вспоминала ту ночь. Как, не в силах совладать с тягой, прилетела к его дому. Как, невидимая, парила у панорамного окна его спальни. И что она увидела… пьяного, грубого Марка, который как животное пользовался той глупой, рыжеволосой девушкой. Ей стало противно. И что хуже всего – больно. Острая, жгучая, ревнивая боль пронзила ее там, где должно было быть лишь безразличие. Она не понимала, почему ее, вечного Хранителя, тянет к этому жестокому, испорченному миром человеку.

В порыве отчаяния и какого-то детского желания оставить след, она вырвала у себя с основания черного крыла одно перо – наполовину белое, наполовину черное – и оставила его на подоконнике. Пусть знает. Пусть поймет, что она была здесь. Что видела. Что чувствует.

После этого она улетела прочь, в свои любимые горы. Это было единственное место, где разреженный воздух и вечные снега напоминали ей о безвременье ее нынешнего существования и где она, как ни парадоксально, могла почувствовать себя хоть немного живой.

Но покоя не было. Старший Хранитель, Элиас, уже ждал ее, стоя на самом краю утеса спиной к ней. Его силуэт был неподвижен, сливаясь с каменными пиками.

– Ты опять летала к нему? – его голос был спокоен, но в этой спокойной глади чувствовалась глубина ледяного озера. – Ариэль, что ты творишь? Я не смогу всегда прикрывать тебя перед Высшим Советом. Ты понимаешь, что пострадаешь? И ты, и он. Да, Ариэль, пострадает и Марк. И если для тебя второй смерти не будет – только распад, то для него… его ждет не просто смерть. Его душу сотрут в небытие. Окончательно. Без права на перерождение, на память, на след. Как будто его никогда и не было. Ты этого хочешь?

Ариэль, дрожа от холода, которого не должна была чувствовать, подошла к нему. Голос ее был тихим, полным смятения.

– Почему он меня видит, Элиас? Почему меня тянет к нему? Это… это невыносимо.

Элиас медленно обернулся. Его лицо, обычно непроницаемое, выражало странную смесь жалости и досады.

– Я скажу тебе кое-что, – произнес он, и в его глазах мелькнуло что-то, отчего у Ариэль похолодело внутри. – Ты знала, что он ездил к твоей матери? Вчера. Расспрашивал о тебе.

Он сделал паузу, давая словам достичь цели. Ариэль замерла.

– Он разворошил рану, которой десять лет. Бедная старушка… – Элиас протянул эти слова с особой, почти хищной ухмылкой, наблюдая за ее реакцией. – Она так и проплакала всю ночь. В обнимку с твоей фотографией.

Что-то внутри Ариэль сломалось. Не треснуло, а именно сломалось с тихим, звонким хрустом. Вся та боль, вся жалость к матери, которую она носила в себе десятилетие, вся ярость на несправедливость ее смерти и на свое бессилие – все это слилось в один белый, ослепляющий гнев. Ее черное крыло, крыло человеческой боли, вдруг отлило густым, темно-красным цветом, будто налилось кровью. Она даже не ответила Элиасу. Просто резко, с силой, сотрясающей воздух, взмыла в небо, оставив на камнях лишь завихрение снежной пыли.

Она летела к дому Марка, не видя ничего вокруг. Только цель. Только этот человек, который посмел вторгнуться в ее прошлое, потревожить самое святое, что у нее оставалось.

Она не церемонилась. Не стала невидимой. С серебристо-багровым всполохом энергии она влетела в его квартиру прямо через стеклянную стену, которая расступилась перед ней, как вода, и тут же сомкнулась, не оставив и трещины.

Марк спал. Безмятежно, глубоко, разметавшись на огромной кровати. Вид его – спящий, почти беззащитный – на секунду обезоружил ее. Но ярость была сильнее.

– Марк Волков! Сукин сын! – ее голос, обычно тихий, прозвучал как удар хлыста, наполняя пространство спальни ледяной звонкостью. – Что ты творишь? Зачем ты ездил к ней? Что тебе нужно? Спрашивай – я тут!

Марк вздрогнул и сел на кровати, мгновенно проснувшись. Сначала в его глазах был шок, потом замешательство. И затем – чистая, неконтролируемая радость. Она была здесь. В его спальне. Злая, прекрасная, светящаяся неземным гневом. Она пришла сама.

Он включил свет, щурясь. Голова гудела, но весь его фокус был на ней.

– Успокойся, – сказал он, его голос был хриплым от сна. – Просто… успокойся. Присядь. Дай объяснить.

Он попытался подойти, осторожно протянув руку, чтобы коснуться ее плеча, успокоить. Его движение было медленным, не пугающим. Две его большие, шершавые ладони замерли в сантиметре от ее кожи. Он смотрел на нее, не отрываясь. Даже в этой ярости она была великолепна. Ее фигура словно излучала мягкий внутренний свет, а крылья – одно белое, другое кроваво-черное – медленно трепетали за ее спиной, сдвигая воздух в комнате. Он хотел обнять ее. Прижать к себе. Усмирить эту бурю и сказать, что все будет хорошо. И это желание было настолько сильным, что перебивало все – и похмелье, и страх, и чувство вины.

Ариэль, тяжело дыша, постепенно перестала кричать. Ее крылья опустились, свет вокруг нее померк. Она посмотрела на него уже не с яростью, а с глубокой, нечеловеческой усталостью.

– Марк, – произнесла она спокойным, подобающим ангелу, но до боли печальным голосом. – Спрашивай сейчас. У меня есть все? Зачем ехать к маме? Ты же понимаешь, что я мертва?

Эти слова – «я мертва» – врезались Марку прямо в сердце, сжав его ледяными тисками. Он понимал это умом. Но глядя на нее, на эту совершенную, живую грусть в ее глазах, в это поверить было невозможно.

– Для начала, давай присядем, – тихо сказал он, отступая, давая ей пространство. – Ты… будешь кофе? Чай? Я не в самом подходящем виде… Дай мне пять минут, я оденусь.

В этот момент Ариэль поняла, что Марк стоит перед ней в одних черных боксерах. Его тело – действительно, тело не неженки: рельефные мышцы, шрамы, следы старой борьбы – было прекрасно в своей грубой, мужской силе. И она, к своему ужасу, испытала смущение. Теплую, человеческую волну, которая поднялась откуда-то из глубины и окрасила ее призрачные щеки в легкий румянец. Ее чувства должны были быть отключены. Но они не были. Она просто кивнула, отвела глаза в сторону, к окну.

Марк, уходя в ванную, обернулся в дверном проеме. Его взгляд был серьезным, почти умоляющим.

– Только… не уходи. Пожалуйста.

Он быстро умылся ледяной водой, сбрызнул лицо, натянул простые черные тренировочные штаны и футболку. Когда вернулся, Ариэль сидела на краю его дивана, прямая и собранная, и смотрела на него с тихим, нечитаемым интересом.

Марк подошел и медленно, чтобы не спугнуть, присел перед ней на корточки. Так их глаза оказались на одном уровне. Он смотрел прямо в ее лицо, ища ответы на тысячу вопросов.

– Можно… – он сглотнул, – можно я просто потрогаю твою ладонь? Я должен убедиться, что это не галлюцинация. Что ты… настоящая.

Ариэль молча, чуть помедлив, протянула ему руку. Он принял ее, и его большие, сильные, покрытые шрамами и мозолями ладони сомкнулись вокруг ее хрупкой, почти невесомой кисти. Он делал это нежно, с благоговением, будто держал не руку, а редкую, хрустальную бабочку, которая могла рассыпаться от одного неверного движения. Он чувствовал под пальцами не кожу, а скорее плотный, теплый свет, излучающий легкую вибрацию. Он смотрел на их соединенные руки, потом поднял взгляд на нее. Он не дышал. Сердце колотилось где-то в горле, дико и громко.

Ариэль ощущала каждый удар его сердца. Чувствовала, как его тепло проникает сквозь ее призрачную форму, согревая что-то заледеневшее внутри. Она тоже смотрела на их руки, и только сейчас заметила, как пристально разглядывает его – линию бровей, тень ресниц на скулах, жесткую линию челюсти. Резко, словно обжегшись, она убрала руку.

– Марк, я слушаю. И отвечу на все. Спрашивай.

Он глубоко вдохнул, все еще сидя перед ней на полу. Его вопросы рождались не из любопытства. Они шли из самой глубины, из той раны, которую она в нем открыла.

1. «Что ты чувствуешь? Когда смотришь на мир. На людей. На меня. Это все равно что смотреть на муравейник? Или… там внутри что-то еще осталось?»

Ариэль смотрела куда-то внутрь себя, ее взгляд стал отрешенным.

– Понимаешь, Марк, это как… смотреть на реку через толстое, пуленепробиваемое стекло. Ты видишь течение, брызги, игру света на воде. Ты знаешь, что она холодная, мокрая, быстрая. Но ты не чувствуешь ни холода, ни влаги, ни силы течения. Долгие годы я смотрела так. Пока… – она посмотрела на него, – пока не увидела тебя. С тобой стекло треснуло. И теперь иногда… иногда я снова чувствую холод. И влагу. И боль. И это очень страшно. Потому что боль Хранителя должна быть абстрактной. А эта… очень конкретная.

2. «Почему крылья разные?»

Она обернулась, глядя на белое крыло, которое тут же мягко отозвалось, расправив перья.

– Белое – это долг. Равновесие. Безличная сила, данная мне Системой. Оно связывает меня с потоком судеб. – Затем она посмотрела на черное, которое держалось сгорбленно, почти поникшее. – А это… это всё, что от меня осталось. Моя память. Моя боль. Моя любовь к маме. Мои несбывшиеся мечты. Моя смерть. Это крыле не дано Системой. Я вырастила его сама. Из того, что не смогла отпустить.

3. «Тебе больно? Когда ты… делаешь свою работу?»

– Физически? Нет, – ответила она быстро, но потом замедлилась. – Но есть другая боль. Боль… пустоты после действия. Как будто ты вычерпываешь из мира что-то живое, и на его месте остается идеальная, беззвучная тишина. Иногда эта тишина звенит в ушах. Особенно… особенно после детей. Я больше не беру такие задания. Не могу.

4. «Ты помнишь все? Из своей прошлой жизни? Каждый день? Каждую минуту с мамой?»

– Помню всё, – ее голос стал тише, но отчетливее. – Как будто моя жизнь – это книга, которую я могу перечитать в любой момент. Я помню запах маминых волос, когда она обнимала меня перед сном. Помню вкус того самого торта. Помню, как щипало глаза от слез, когда бросил тот парень с института. И помню… помню ту пустоту внутри утром в последний день. Это самое страшное воспоминание. Потому что я не понимаю, откуда она взялась.

5. «Ты боишься? Чего-нибудь? Хоть чего-нибудь?»

Она задумалась, и это было самое человеческое ее движение за весь разговор.

– Я боялась небытия, когда мне предложили стать Хранителем. Поэтому согласилась. Сейчас… сейчас я боюсь забыть. Забыть, как пахнет дождь на асфальте. Забыть звук маминого смеха. Забыть… что такое – хотеть жить. Иногда кажется, что черное крыло становится легче. И это пугает больше всего. Потому что если оно исчезнет… исчезну и я как личность. Останусь только белое крыло. Только Хранитель.

6. «Почему именно я? Почему ты позволила МНЕ себя увидеть?»

– Я не позволила, Марк. Я не могу этого контролировать. Элиас говорит, что это резонанс. Твоя душа… в ней есть трещина, пустота, которая идеально совпадает по форме с моей. Твоя боль отзывается в моей. Твоя ярость – в моем отчаянии. Мы… зеркальные осколки одного разбитого сосуда. Я не выбирала. Просто ты посмотрел – и увидел.

7. «Что было в тот миг? В последний миг. Ты помнишь?»

Она закрыла глаза. Комната наполнилась напряженной тишиной.

– Я помню пустоту, которая вела меня на дорогу. Помню звук мотора, очень громкий, очень близкий. Помню свет фар, слепящий. И… Темнота!

Он сжался внутри, как от удара. Его собственная, вытесненная память отозвалась жгучим эхом. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, приняв этот удар как должное.

Когда вопросы иссякли, в комнате повисла тяжелая, но странно умиротворяющая тишина. Они просто смотрели друг на друга, и за этот короткий диалог между ними протянулись незримые мосты понимания, сотканные из боли, откровенности и этой необъяснимой тяги.

– Мне пора, – тихо сказала Ариэль, поднимаясь. Ее движения снова стали легкими, бесшумными. – Мы должны быть осторожны. Мое присутствие здесь… оно вредит тебе. Нарушает твою судьбу. Сегодняшний выстрел в переулке – не последнее предупреждение.

– Подожди, – вскочил и он, блокируя ей путь к окну не телом, а самой силой своего отчаяния. – Завтра. Приходи завтра. Вечером. Я… я буду ждать.

– Марк, это бессмысленно. Ты понял, кто я. Что я. Что между нами.

– Пожалуйста, – это было не приказание, а мольба. Голос мужчины, который никогда ни о чем не просил, треснул, обнажив всю ту ранимую, тщательно скрываемую суть, которую он забыл в себе. – Дай мне один вечер. Всего один. Я хочу… я хочу показать тебе, что я не такой, как ты думаешь. Не такой, каким был вчера в клубе. С тобой я… я другой. Я чувствую себя живым. Чувствую что-то, кроме злости и пустоты.

Он видел, как в ее глазах – этих бездонных, печальных глазах – забрезжила борьба. Долг против надежды. Страх против этого теплого, невыносимо сладкого чувства, которое зарождалось где-то в глубине ее черного крыла.

– Я подумаю, – наконец, сдавленно, выдохнула она.

– Я буду ждать, – повторил он, и в этих словах была клятва. – До самого утра, если понадобится. Я не тронусь с места.

Она кивнула, и тень улыбки тронула ее губы. Сделав шаг назад, к окну, она обернулась. Ее фигура начала терять четкость, растворяться в утреннем свете, будто ее рисовали на стекле водой.

– Ариэль! – окликнул он ее, впервые назвав этим именем, данным ей вечностью.

Она замерла, уже почти невидимая.

– Как тебя звали? Когда ты была… живой?

Из dissolving образа донесся тихий, теплый голос, полный той самой, давно ушедшей жизни:

– Лера.

И она исчезла. Оставив в комнате лишь запах озона после молнии и невыносимое чувство присутствия в его собственной, внезапно опустевшей, душе.

Марк остался стоять посреди комнаты, в тишине, которая теперь была и тяжела, и полна обещанием. Он чувствовал сладковатую, мучительную боль надежды в груди. И всепоглощающий, леденящий ужас от одной мысли, что сидела у него в голове, как черный, ядовитый гвоздь:

Однажды она узнает, кто на самом деле был за рулем. И это знание убьет не его тело. Оно убьет этот хрупкий, только что родившийся свет в ее глазах, когда она смотрела на него. И это будет хуже любой смерти.

-–

Цитата, висящая в воздухе после ее ухода:

«Он стоял на краю двух бездн: одной, что звалась 'прошлое', и другой – 'возможно'. И обе они носили одно имя. Ее. И чтобы сделать шаг к одной, ему пришлось бы навсегда рухнуть в другую. Выбора не было. Была только она – его призрачная граница между искуплением и вечной гибелью. Между правдой, которая сожжет все дотла, и ложью, которая может стать их общим небом. На один вечер.»