Читать книгу Сверху или снизу? - Кирилл Баранов - Страница 3

– Нет, ну вертел я где надо ваш оркестр! – Жегарин взмахнул колотушкой и зло посмотрел на своего соседа. – С утра до вечера я его вертел! Туда-сюда!

Эти неприятные признания были произнесены в вагоне звонкой электрички, ехавшей из Евпатории в Симферополь. Летнее солнце пекло сквозь толстые стекла, и в духоте летала от окна к окну оса, стучалась головой.

Людей в вагоне было неправдоподобно мало – трое оркестрантов, какой-то пузатый мужик в костюме и школьник у самых дверей. На голове школьника был теплый капюшон. Поезд покачивался с боку на бок, и барабанная колотушка, которой Жегарин сегодня уже поорудовал на концерте, тряслась в его руке и часто задевала стекло. Жегарин был возбужден и недоволен жизнью.

– У, как я его вертел! – говорил он придавленному к окну собеседнику. – Просто тошно уже от этого. Просто повеситься где-нибудь хочется и повисеть немного, поболтаться огурцом, отдохнуть от этой жизни безынтересной. Я знаете какую глупость на днях сделал? Не догадаетесь. Деньги свои посчитал. Знаете, сколько я назаработал за три года в оркестре? Я посчитал и из меня все слезы вытекли. Пятьсот тысяч рублей с пипеткой! Ничего себе, да, приличная сумма?

– Мне кто бы дал, я бы не отказался, – сказал Гаров, первый корнет оркестра.

– Фу! – послышался сзади женский вздох.

– Что?! – не понял Гаров.

– Пошляк.

– Что?!

Гарову было сорок лет. Он выглядел измученно и чувствовал себя раздавленным помидором. Он был музыкантом, порывистым и кое в чем донкихотским, но вид имел скучающего бухгалтера. Гаров с раздражением тер жесткую щетину и с горечью поглядывал на молодого Жегарина – барабанщик любил пожаловаться и редко замечал при этом, что люди, которым он жаловался на тяжелую жизнь, жили, в общем и целом, не многим лучше него.

– Вот как на такую подачку можно прожить три года? – не унимался Жегарин. – Это сколько? Тридцать три месяца…

– Тридцать шесть, – поправил Гаров.

– Тем более, тьфу! И я еще скажу – из этих пятисот с пипеткой больше тридцати тысяч я потратил на дорогу, потому что, оказывается, до концертных залов добираться надо своим ходом! Я, когда мы полгода в Сочи торчали, даже велосипед купил.

– Велосипед стоит больше твоей зарплаты, – сказала сидевшая к ним спиной сопрано-саксофонистка.

Ее родители, неубиваемые романтики и восхищенные почитатели классических романов приключений, назвали свою дочь ни много ни мало, а Анной Изабеллой, что, в сочетании с аристократически звучащей фамилией Орлова, вызывало у окружающих приступы холопской робости перед такой сиятельной особой, особенно если окружающие эти были какими-нибудь простодушными Славиками или вообще Егорками… Как будто этого было недостаточно, Анна Изабелла, перечитавшая всю домашнюю библиотеку еще в детстве, одевалась в платья роковых женщин, глядела на всех мраморной статуей и любила закидывать ногу на ногу так, что люди вокруг нее с трудом преодолевали желание пасть в тот же миг на колени. Возможно, поэтому восхитительная саксофонистка в свои двадцать девять лет страдала от одиночества, и ей казалось, что краски окружающего мира с каждым годом становятся все тусклее.

Футляр с сопрано-саксофоном лежал на сиденье рядом, но лежал в стороне, подальше от глаз, как робкий и скучный незнакомец. Впрочем, по мере движения электрички и солнца по небосводу девушка периодически подталкивала футляр пальцем в тень.

– Я купил подержанный, – обиделся Жегарин. – Старый советский «Салют». Он весь скрипел, как драндулет маньяка из какого-нибудь джиперс-криперса, шины держали часа два, седло было деревянное и под него вставлялся гаечный ключ, чтоб не падало. Рама была выкрашена в красный, синий и зеленый с пикантными пятнами ржавчины. Я купил его за полторы тысячи.

– И, похоже, переплатил, – сказал Гаров.

– Когда мы уезжали, я продал его за две!

– Так тебе надо было в спекулянты идти, а не барабаны бить.

– Мне порой приходят такие мысли. Покупаем, например, в Китае самые дешевые носки за полкопейки. Дырявые уже, из соплей… Или трусы, или гвозди, или что у нас в стране еще не делают?

– Всё.

– Покупаем, короче говоря, гнутые вилки, сделанные несчастным индусом из ржавой бочки, пишем на них «Барские-боярские» и продаем в тридцать раз дороже. Хоп! Типичный российский бизнес, и ты уже в Госдуме!

– Или в тюрьме.

– С нашей жизнью и не поймешь – в тюрьме ты уже или пока нет.

– Саша! Саша! – взревел внезапно опухший мужик в костюме. – Ты слышишь?! Саша, я в электричке, ничего, б@#$ь, не слышу!

Толстяк, выпучив глаза, орал в телефон, еще и привстал, то ли от волнения, то ли в надежде, что на двадцать сантиметров выше телефон будет лучше ловить сигнал.

– Я тебя, н@#$й, через слово слышу, что ты говоришь?! – голос звенел, как баян, толстяк сутулился, но рыхлое пузо не давало ему согнуться. – Да громче, б@#$ь, говори, что ты там сипишь, как тормоза? Я тебе говорю… Да помолчи ты, ну… Слушай меня, не перебивай, б@#$ь! У меня, с@#а, машина сломалась, я в паровозе еду, я тебя вообще не слышу! Что?! Еще раз! Еще раз повтори, е@#$%й в рот!.. Б@#$ь, Саша, откуда я, н@#$й, знаю, я тебе что… Что?.. Да ни х$я я не слышу, ты, б@#$ь, шепчешь, как будто тебе уже к х@#м все зубы выбили! Что?.. Да не знаю я! Через час, наверное! Что? Два?! Почему? Что? Это п@#$ц, Саша! Откуда я знаю, я на автобусе в последний раз во втором… да никогда я на автобусах не ездил, я вообще не знаю – как там билет покупать, куда идти!

Жегарин обернулся, прищурился и стал ковырять болтуна взглядом. Тот был кругл, почти лыс, с хорошими подбородками в количестве нескольких штук, короче говоря, имел вполне депутатский вид. При всем при этом ему было не сильно больше двадцати пяти, то есть примерно столько же, сколько Жегарину – стройному, тощему и с волосами. Как можно было догадаться по не самой интеллигентной речи, толстяк был предпринимателем – покупал и продавал, в общем – не делал ничего полезного.

– Что там с экспедитором, Саша, приехал? – толстяк временами срывался на визг. – Ты слышишь? Саш?.. Я ни х$я не пойму, говори нормально! Что?.. Не надо ничего с ним делать, пусть подождет, когда приедет… Да, у меня с собой все бланки… Я их с собой взял, слушай меня. А ты ему не говори, пусть меня… Я понял, Саша, б@#$ь, не говори по десять раз! Скажи ему, чтоб не в@#$%^&*»я на х@й, у нас в договорах не написано сколько ему ждать! З@#$%^и они, скажи им!

– Мужик, тебе рот надо ацетоном мыть, – вдруг произнес Жегарин. – И ершиком металлическим насквозь.

Толстяк обернулся и посмотрел на барабанщика так презрительно, как смотрят на разбитую бутылку у бордюра.

– Вы кто? – спросил он. – Вы ко мне обращаетесь?

– Тут ребенок в вагоне, елки твои палки. Иди куда-нибудь в туалет свой словесный понос изливать. Такое говорить приходится, что самому противно, фу…

Школьник в передних рядах весело хрюкнул.

– Так, я не понял… Саша, повиси… Я не понял, ты со мной сейчас говоришь? Что это за разговоры? Ты кто такой?

– Василий Петрович.

– Это твой вагон, что ли, Вася? Ты его купил?

– Как быстро у тебя дело на монеты перешло…

– Так вот и не пиши мне инструкций, Вася! У меня билет, я за него деньги заплатил.

– Ну ты погляди на него, все-то у него, проныры такого, схвачено, никуда к нему не подкопаешься. Может, и Землю ты уже купил?

– Какую землю?

– На которой живешь без спроса, мужик. Есть у меня подозрение, что ты за нее не заплатил…

Вошла кондукторша, и спорщики, старательно избегавшие встречаться брезгливыми взглядами, умолкли и сели. Кондукторша, высокая, с развевающимися золотыми волосами, проверила билеты и скрылась в соседнем вагоне, но и когда она ушла, перепалка не возобновилась. Толстяк угрюмо и осуждающе смотрел на выжженую степь за окном.

Там потихоньку протекали заросшие поля, где-то виднелись недостроенные домики, весьма безобразные на вид. На деревьях в лесополосах прятались птицы. Безучастное солнце жарило валявшийся у путей прицеп, ржавый давно, дырявый и скрюченный. Вдали, под безоблачным небом, сновали с глухим урчанием разморенные пеклом машины, и если бы не стук электрички, не звон металла и едва слышный треск, было бы тихо, но не безмятежно, а удручающе безжизненно, гнетуще…

Жегарин долго ерзал на сиденье и не мог придумать, как продолжить прерванный матерщинником разговор, а Гаров косился на затылок Анны Изабеллы, уткнувшейся в экран телефона. Барабанщик перехватил этот взгляд, перегнулся через сиденье и заглянул через плечо девушки.

– Что ты там вечно читаешь? – спросил он. – Глаза вылезут.

– Не дыши мне в плечо. Фу!

– Вообще ничего не вижу, что там все так мелко? Говорю тебе – глаза вылезут, на колени упадут, по полу покатятся, бегай за ними потом, собирай.

– Уйди от моего уха!

– Шрифт хотя бы больше сделай, что там написано?

– Нормальный шрифт, отстань.

– У меня уже голова разболелась! «…К вечеру путники прибыли в город»… чего? Шарлеруа на Самбре… Господи, что это? Где это?.. Шарлеруа… ох… что там… «… на Самбре, где граф де Кревкер решил оставить Изабеллу»… – Жегарин внимательно посмотрел Анне Изабелле в ухо и продолжил читать: – «…которая после всех пережитых ею волнений и испытаний и после почти пятидесяти миль безостановочного пути была не в состоянии ехать дальше, не рискуя повредить своему здоровью». И у этой, наверное, глаза вылезли от всяких ваших Шарлеруа, а ты сидишь.

– Что это? «Квентин Дорвард»? – спросил Гаров.

Анна Изабелла обернулась и посмотрела на него с таким изумлением и, вероятно, хорошо скрытым восхищением, что Гаров покраснел и потупился.

– Надо же, – сказала девушка.

– Что? Он угадал? – спросил Жегарин.

– Ты же имена героев прочитал, – оправдывался смутившийся Гаров. – Да и книга известная. Что-нибудь другое я бы не угадал. «Вудсток» или «Деву Мрака», например.

– Для людей моего поколения известных книг нет, – сказал Жегарин. – Для нас книги вообще неизвестный предмет.

– Мы с тобой из одного поколения, бестолочь ты некультурная, – вздохнула Анна Изабелла. – Нашел оправдание.

Гаров наконец встретился с ней взглядом и теперь потупилась она.

– Так, может, я не по своей воле бестолочь некультурная, – расстроился Жегарин. – Мне в этом, может, помогают. Если бы я покупал эти ваши книги, то, наверное, помер бы от голода где-нибудь в темном переулке. Это у меня инстинкт самосохранения работает. Я и без книг-то скоро помру от голода. Вот, кстати, возвращаясь к пятистам тысячам, Сергей Леонидович, – так звали Гарова, – как вам удается при такой потрясающей зарплате платить за квартиру?

– Ну, справедливости ради, зарплата ведущего корнета выше зарплаты барабанщика, пусть и единственного.

– На сколько? На триста рублей?

– На четыреста двадцать… Нет, тридцать!

– Н-да…

– Тоже хорошо – бутылка вина.

– Самого дешевого.

– Э, не пил ты самого дешевого вина, Вася! Четыреста рублей – это два, а то и два с половиной тетрапака ядовитой смерти! Если знать нужных людей, то все три. А если брать на все, то вполне ничего бутылка получится. Одна бутылка хорошего вина лучше, чем ни одной. А сопрано-саксофон, наверное, получает еще больше.

– Еще на бутылку, – проворчала Анна Изабелла.

– Счастливый ты человек.

– Буду знать.

– И вот как с такой зарплатой у вас жить получается? – Жегарин покачал головой.

– А кто сказал, что у нас получается, Вася? Мне сорок лет, а у меня нет ни жены, ни детей. Я живу в квартире двоюродной сестры, да и то потому, что она сейчас в Приморье и кому-то надо смотреть за домом. В Крыму любая квартира дороже моей зарплаты. Мне ни один банк не даст ипотеку, если я принесу справку о доходах. А я не принесу…

– Почему?

– Чтоб от стыда в дурку не попасть.

Жегарин хмуро посмотрел в окно, потом на Гарова, потом опять в окно и помрачнел совсем. Гаров заметил, что барабанщик давно пытается что-то сказать, но выразительно робеет.

– Надоело все, – произнес Жегарин негромко. – Живу непонятно зачем, непонятно для чего. Молодость куда-то проходит, а я не замечаю. Что-то делаю, работаю, а смысла нет, лучше не становится, только как будто глубже увязаю в этом болоте черт знает чего. Иногда сижу и вдруг такая дрожь по всему телу – брр… кажется, что вот такая жизнь будет всегда. Что сейчас я встану, гляну в зеркало, а мне уже пятьдесят и хрен знает сколько, а я все такой же, только старый, и ничего у меня нет, и никому я не нужен. И вот идет время, годы, а я ничего не могу сделать, только считаю копейки, пересчитываю по десять раз, чтоб хватило на масло к хлебу. Потому что кому нужна в нашей стране музыка? Кому нужен этот оркестр? Здесь короли на вершине – это узколобые бездарности. А люди их слушают и ничего им больше не надо. И вот сижу я и понимаю, что то, чего я боюсь, как заяц волка, вот эта вся бесцельность, других вообще не тревожит. Им плевать… Люди вокруг живут в этой бесцельности, не делают ничего, проживают жизни, умирают, и хрен его потом знает, жили ли они вообще? Ни следа от них не остается, и они и не пытаются его оставить. Мыслей нет. Вообще никаких, – он вздохнул тяжело. – Надоело, устал я. Жениться хочу.

Анна Изабелла за его спиной отчетливо фыркнула.

– Марина на три года старше меня, ей скоро тридцать, – Жегарин улыбнулся несколько виновато, но посерьезнел и скис окончательно. – У нее ребенок, а она никогда не была замужем, и я-то не дурак, я вижу, что ей неловко перед людьми. Ей все кажется, что другие относятся к ней со снисходительной насмешкой. Как будто она не медсестра, а какая-то, блин, стриптизерша – она сама так недавно сказала. Я хочу ей как-нибудь помочь, хочу поддержать. И Юле нужен хоть какой-то отец, а не непонятный приятель матери, который черт знает что и зачем… И ведь если подумать – ну и что, женись и отстань, кому ты нужен… Но моей зарплаты не хватает даже на меня одного, а Юле в этом году нужно идти в школу… В поликлинике Марина получает ненамного больше меня.

– Бросишь оркестр? – спросил Гаров после короткой паузы.

Анна Изабелла отвлеклась от романа и слушала. Колотившаяся головой по стеклу оса села на стену отдышаться, но сразу оторвалась и зажужжала недовольно – стена была горячей от солнца. Стучали колеса. По полу и лицам неспешно скользили тени от столбов электропередач.

– Я люблю музыку, – сказал Жегарин. – И Марину люблю. Но лишь чувства к Марине взаимны.

Поезд дернулся, вагоны заболтало туда-сюда. Анна Изабелла едва не выронила телефон и выругалась.

– Да что сегодня такое? – сказала она. – Ну и молния была утром!.. Вы видели?

Никто не ответил. Гаров подумал, что сегодня и вправду странный день. Он никогда прежде не видел так мало людей в электричке после полудня. В это время многие едут с моря, обгоревшие и соленые, а сегодня ни одного купальщика…

– Я не знаю, что мне делать, – сказал Жегарин.

– Мне нечего тебе посоветовать, Вася, – Гаров развел руками. – Я сам не понимаю, как жить эту жизнь. Я ничего не добился и не мне раздавать советы.

– Вы записали альбом.

– Ха! Восемь лет назад! До сих пор выплачиваю занятые на него деньги и буду выплачивать еще восемь лет, если не умру раньше от тоски. Про таких как я снимают комедии, где все люди как люди, а один дурачок со связанными шнурками, – Анна Изабелла обидно кивнула, Гаров сбился с мысли. – Вообще… Ты знаешь, что такое «хеджирование». Недавно попадалось то ли в объявлении, то ли где-то на витрине. Я вернулся домой, а это слово у меня как гвоздь в глазу. Пошел прочитал определение и пока читал его чуть со скуки не помер. Лучше в ковшике утопиться, чем знать смысл таких слов! И что? Читал, раза три прочитал. А спросишь ты меня сейчас – что это за хрень такая, хеджирование это, и я руками разведу. Потому что пес его знает, что это за хрень! Когда вижу вывески каких-нибудь юристов, нотариусов или финансовых контор, меня бросает в холодный пот от ужаса. Буквально! – он капает на пол. Как раз недавно я встретил двух школьных приятелей, один бухгалтер, другой при министерстве, у обоих семьи, и я подумал, что они разговаривают на каком-то незнакомом языке. У них какие-то «эмиссионные облигации», «линейная амортизация», «овердрафт» – что это вообще такое? На таком языке разговаривает сама смерть! Он иссушает и вытягивает жизнь… А недели две, наверное, назад я получил счета и документы из управляющей компании, целый день пытался в них разобраться – фиг! Не понял вообще ничего. Кто? Что? О чем это? Что от меня хотят? Сутки я искал куда пойти, пришел не туда, два дня мыкался по каким-то конторам, разбирался с договорами, так и не разобрался. От управляющей компании послали в банк, там мне наговорили каких-то слов, половину из которых разве что ведьмам на шабаше произносить. Насколько вообще несчастным надо быть человеком, чтобы понимать банковские термины? «Деривативы» какие-нибудь, «факторинг», «демпинг». Это названия болезней!

– Я знаю одно хорошее банковское слово, – сказала Анна Изабелла, снова отвлекшаяся от чтения. – Ограбление.

Жегарин невольно улыбнулся.

– Кажется, мы подбираемся к решению моих финансовых проблем, – сказал он.

– На самом деле…

Толстяк в костюме прервал Гарова на полуслове.

– Саша, б@#$ь, ты слышишь?! Саша! – толстяк вскочил и, в надежде таким образом найти сигнал, поднял телефон на вытянутой руке, поднял, впрочем, невысоко – рука была короткой и толстой. – Алло! Ни хрена не слышу! Молчи! Я тебе не сказал самого главного – про налоговую, Саша, я вчера со всем разобрался! Что?! Б@#$ь, не перебивай меня, я тебя и так ни х@я не слышу, е@#$%й в рот! Я решил с налоговой, у меня там старый кент, оказывается, мы закрыли вопрос! Ну как, закрыли, он решается! Что?! Ну сколько-то ему надо будет дать… Да я захожу туда, а он стоит, я его, б@#$ь, даже не сразу узнал, е@#$@й, говорю, с@#а в рот, это ж Михал Михалыч, б@#$ь, какие на х@й люди, сто лет не виделись…

Жегарин резко встал со сжатыми кулаками, пошатнулся от качнувшегося вагона и с такой злобой посмотрел в затылок толстяку, что тот почувствовал это и обернулся пугливо. Выражение лица толстяка сделалось злым и надменным. Эти двое были похожи на Рикки-Тикки-Тави и объевшуюся кобру.

– Слушай, ты своим языком и унитаз вымажешь! – выпалил Жегарин. – Тебя дихлофосом поганым травить надо!

– У тебя ко мне дело какое-то, ты кто такой?! – толстяк отодвинул голову назад, а живот наоборот – вперед. – Саша, повиси!

– Да после тебя ребенка к психиатру вести надо!

– И что теперь делать?! – сейчас и глаза выпучил.

– Либо книжкой по этике забить насмерть, либо язык колючей мочалкой стесать. Выбирай.

– Ты кто такой? Саша, повиси… Ты мне угрожаешь, что ли, я понять не могу?!

– Ты сам себе угрожаешь, как ты такой живешь? Твоя несчастная Саша, наверное, уже не знает каким средством после твоих разговоров уши мыть!

– Моя Саша – бухгалтер.

– Вон до чего бедную женщину довел!

– Ты чего от меня хочешь, я не понимаю? Поговорить не с кем?

– Да с тобой говорить – как мусорное ведро на голову вывернуть!

В вагон вернулась кондукторша и, растерянная, остановилась в дверях. Анна Изабелла оторвалась от чтения и исподлобья поглядывала на спорщиков. Школьник в голове вагона перегнулся через спинку и с широкой улыбкой следил за перебранкой.

– Так что ты ко мне пристал? – толстяк быстро моргал. – Что тебе, б@#$ь, надо, я понять не могу? Саша, ты там? Повиси немного, чтоб я еще на ваших поездах ездил! У вас здесь всегда так интересно?

– У нас еще и по голове постучать могут.

– Вася, короче, – это Гаров попытался перехватить трясущийся кулак Жегарина, но не поймал. – Охладись, садись давай.

– П@#$ц… – многозначительно прокомментировал толстяк.

– Еще повтори, – Жегарин мотнул головой.

– А сколько дашь?

– Пару раз по бубну, пару раз по тыкве. Опыт имеется, – Жегарин поднял барабанную колотушку.

Толстяк отступил было, но уперся ногами в деревянную полку. Поезд качался и брюзгливо звенел старым железом.

– Я тебя по судам затаскаю, – пообещал толстяк.

– Да уж сейчас будет за что!

Гаров снова попробовал ухватить распалившегося сверх всяких приличий барабанщика. Анна Изабелла недовольно морщилась – не так она представляла себе дуэли! Школьник в углу строил рожи и снимал происходящее телефоном, а побледневшая кондукторша оправилась от замешательства и поспешила вдоль сидений.

– Господа пассажиры… – начала было она.

Жегарин вскинул кулак с колотушкой.

– Саша, повиси…

– Вася! – Гаров снова не сумел поймать запястье товарища, и в тот же миг безоблачное небо крымского лета покрылось трещинами внезапных молний!

Небо потемнело дочерна, потемнела сухая трава полей и хилые деревца, потемнел сам воздух в вагоне, так что не различить было ни лиц человеческих, ни рядов деревянных сидений. Тут же врезал гром такой чудовищной силы, что по всему поезду пробежала дрожь, потрескались толстенные стекла, вспучились стены, завибрировал весь вагон и стал почему-то наклоняться, подскочил и грохнулся с металлическим воплем на бугристую землю!..