Читать книгу Империя, колония, геноцид. Завоевания, оккупация и сопротивление покоренных в мировой истории - Коллектив авторов, Ю. Д. Земенков, Koostaja: Ajakiri New Scientist - Страница 10

Терминология нашей темы уходит корнями в Римскую империю. Историк Саллюстий, по-видимому, первым назвал римское государство Imperium в первом веке до н. э. Поселения солдат на завоеванной территории назывались колониями. Как уже отмечалось, империя и колонизация ассоциируются с глобальным европейским господством. С характерным евроцентризмом Ф. А. Киркпатрик писал столетие назад, что «история империи, господства над богатыми и густонаселенными культурами, не считая значительной европейской эмиграции, имеет дело главным образом с торговым и политическим завоеванием европейцами Индии и других азиатских земель; изучение колонизации с миграцией европейцев в Новый Свет»[108]. Эта точка зрения может устраивать и антиориенталистов, для которых Европа корень всех зол, но дело в том, что империи того или иного типа доминировали в политической организации человечества на протяжении тысячелетий[109]: от нуба в Северной Африке, ассирийцев на Ближнем Востоке, маньчжуров в Китае и зулусов в Африке до систем дани в Мезоамерике, монголов в Центральной Азии, моголов в Индии, сефевидов в Иране и многонациональных земельных империй Османов, Габсбургов и Романовых, не говоря уже о современной империи «голубой воды» – Великобритании, Франции, Бельгии и Германии. Не то чтобы западные империи хотели признать, что они приобрели территорию путем насильственного завоевания. Так поступали соперники[110].

Можем ли мы концептуально прояснить термины, столь нагруженные идеологическим и историческим багажом? Не загрязнены ли они политическими коннотациями? Необходимо провести тщательную дифференциацию. По общему мнению, империя означает господство одного общества над другим, обычно подкрепленное военной силой. Империализм – это процесс и набор политических мер, направленных на приобретение такого господства путем аннексии или менее формальными способами[111]. Имперские отношения с колониями имеют исторические прецеденты. Империи обычно занимались заселением и переселением, колонизируя приграничные регионы с помощью лояльных подданных. Например, российские монархи поощряли немцев селиться на нижней Волге в XVIII веке, поскольку их крепостные были малоподвижны. К 1914 году в Восточно-Центральной Европе проживали 1,7 миллиона этнических немцев, уязвимых для российской паранойи по поводу их лояльности в надвигающейся войне с Германией[112]. Тем не менее поселение не обязательно подразумевает колонизацию. Немецкие поселения не были колониями имперской Германии. В этом смысле не были колониями ни ранние финикийские поселения, ни английские пуритане в Северной Америке, поскольку они были автономными мигрантами, а не форпостами метрополии.

Соглашение разрушается, когда к нему примешивается колониализм. Как он соотносится с другими ключевыми словами? Если Эдвард Саид считал, что «империализм – это теория, а колониализм – практика изменения бесполезных неоккупированных территорий мира в новые полезные версии европейского общества-метрополии», то другие просто приравнивали эти два понятия[113]. Другая точка зрения видит обратную взаимосвязь: «Империализм – это особый случай, когда колонии связаны в единую политическую структуру»[114]. Еще одна группа ученых отличает колониализм от империализма, настаивая на том, что первый влечет за собой колонизацию – постоянную миграцию поселенцев на новые территории, – в то время как второй этого не делает[115].

Проблема этих формулировок в том, что они опускают рассмотрение колониального правления. Империя может существовать без колонизации или колониализма. Так, османское правление в Египте не было колониальным из-за значительной доли местного самоуправления и отсутствия постоянных поселенцев. Индия не была английской колонией по тем же причинам. На практике суверенитет империй не был столь абсолютным, как это предполагается в теориях империи[116]. Колониализм, напротив, является специфической формой правления и как процесс дополняет колонизацию. Он означает оккупацию обществ на условиях, лишающих их «исторической линии развития» и преобразующих их «в соответствии с потребностями и интересами колониальных правителей»[117]. Колониальное правление может радикально изменить структуру и даже расчленить коренное общество.

Различие между колонизацией и колониализмом проявляется в разнице между двумя смежными понятиями – внутренней колонизацией и внутренним колониализмом. Первая представляет собой переселение народов, обычно в приграничных районах, лояльных метрополии, для обеспечения безопасности и стимулирования экономического развития полузанятых или незанятых земель в пределах национальной или имперской территории. Переселение славян-мусульман с бывшей османской территории на Балканах на основные территории империи в преддверии Первой мировой войны, описанное Дональдом Блоксхэмом в этой книге, представляет собой вариант внутренней колонизации[118]. В отличие от этого, концепция внутреннего колониализма, которая возникла благодаря Ленину, сначала означала экономическую эксплуатацию периферии российским метрополисом, то есть деревни городами. Социолог Элвин Гоулднер считал, что сталинизм воплотил эту капиталистическую экономическую формацию в социалистическом контексте: «Здесь под внутренним колониализмом понимается использование государственной власти одной частью общества (центром управления) для навязывания невыгодных условий обмена другой части того же общества (например, подчиненным перифериям), каждая из которых экологически дифференцирована от другой. Центр управляет, используя государство для навязывания неравного обмена. Если эти рутинные механизмы не срабатывают, то центр управления использует силу и насилие против отдаленных подчиненных»[119]. В частности, в 1970-е годы ученые-марксисты использовали концепцию межнационального колониализма для объяснения неразвитости определенных географических регионов. Опираясь на разграничение Иммануила Валлерстайна между ядром и периферией, они были заинтересованы в выявлении соответствия между культурным и экономическим разделением труда[120].

Поворот к истории культуры в последующие десятилетия заставил ученых сосредоточиться на других аспектах внутреннего колониализма. Считается, что он представляет собой «цивилизационный проект», осуществляемый центром и его доминирующей этнической группой в отношении других народов в отдаленных районах, что контрастирует с обычным сочетанием военного завоевания и культурного плюрализма в Мезоамериканских империях[121]. В этом ракурсе можно рассматривать национальное строительство во Франции в XIX веке[122]. Недавние исследования в области истории Китая объединили этот новый подход с фокусом на биополитику, а именно – на усилия государства по классификации и картированию социальных классов, пола, этнической принадлежности и национальности региона, чтобы лучше управлять народами и устанавливать границы – по сути, чтобы сформировать зарождающуюся нацию[123].

Характер колониального правления имеет большое значение, поскольку факторы управления и культурной автономии являются центральными в вопросе о геноциде. В свете разработанных Лемкиным методов геноцида можно предположить, что чем жестче, интенсивнее колониальное правление, тем выше вероятность геноцида. Как показывает Доминик Шаллер в этом томе, немецкий колониальный режим в Африке представляет особый интерес для исследователей именно потому, что его относительное опоздание означало, что государство было тесно вовлечено в создание крайне авторитарных и расово сегрегированных обществ. Немецкие иммигранты управляли обездоленными африканцами, чья политическая, культурная и экономическая независимость была разрушена, чтобы превратить их в хелот – класс рабочих для немецкого сельского хозяйства[124].

Сам Лемкин называл этот вид прямого правления геноцидным. Но как быть с другими формами колониализма? Как и следовало ожидать, демографический вопрос занимает первое место в сознании лидеров и интеллектуалов коренных народов. В 1978 году Эме Сезер осудил французское поощрение эмиграции в Вест-Индию как «геноцид через замещение»[125]. То, что болезни, скорее всего, были причиной подавляющего большинства смертей среди коренного населения, тогда как иммиграция обусловливала рост европейского населения по всему миру. Один историк назвал это удивительное замещение населения «демографическим захватом». Этот феномен имел место в колониях – в Северной Америке, Южной Америке, Австралии и Новой Зеландии, – которые были менее густонаселенными, чем Азия и Африка, и где болезни угрожали местным жителям, а не колонистам[126]. Даже если это сокращение численности населения не было обусловлено исключительно «естественными причинами» (коренное население было наиболее уязвимо к болезням, когда оно подвергалось дезорганизации в результате колонизации и колониального правления), трудно утверждать, что в большинстве болезни распространялись намеренно[127]. К сожалению, Лемкин почти не задумывался над вопросом болезней в колониальных условиях[128].

Однако эти общества «демографического захвата» преуспели не только благодаря пассивному замещению населения. Задолго до «научного» колониализма под руководством государства поселенцам и скотоводам удавалось разрушать общества коренных народов другими, менее систематическими способами. «Уничтожение кочевых обществ и смена их относительно процветающими обществами поселенцев, – отмечает Дональд Денун, – происходили как в Северной Америке умеренного климата, так и в Южной Америке умеренного климата, как в Сибири, так и в Австралии и на юге Африки»[129]. Это было продолжением трансформации, начиная с раннего Нового времени, когда скотоводческие общества вытесняли кочевые на Евразийском континенте. Денун считает, что это вытеснение было неизбежным. «Сосуществование товарного земледелия и кочевничества было невозможно везде, где только можно в долгосрочной перспективе». Рассуждая аналогичным образом, Патрик Вулф считает, что интерес поселенцев к земле, а не к труду кочевников означает, что колониализм поселенцев характеризуется логикой устранения: связи кочевников с землей должны были быть ослаблены путем их поглощения или изгнания из нового общества[130].

Конфликт между «степью и посевом» не был игрой с нулевой суммой в средневековой Центральной Азии. Хотя современники считали хазар, печенегов и западных огузов[131] агрессорами, на самом деле эти мобильные общества не стремились разорять оседлые, поскольку те были нужны для торговли. Ограничения кочевой экономики, основанной на стадах скота, означали, что роскошь и другие товары приходилось добывать в земледельческих обществах – «торговлей или набегами», – с которыми они жили в напряженном симбиозе[132]. Такое сосуществование было возможно, потому что взаимоотношения не были колониальными.

Модель Вулфа, безусловно, подтверждается, когда «срединная земля» превращается в колонию. Например, в Британской Колумбии примерно симметричные торговые отношения между британцами и индейцами сохранялись вплоть до 1850-х годов, пока территория не сделалась формальной колонией, после чего главным фактором взаимодействия стало изъятие и приобретение земель. События развивались по привычной схеме. Британские военные пытались сохранить мир, но императивы местного самоуправления и экономики в Лондоне привели к тому, что земельная политика в итоге определялась политиками-поселенцами. Они огородили общие земли и законодательно закрепили исключительные права собственности на многократное использование, чтобы обеспечить выгодность инвестиций[133]. Индийцы могли сопротивляться, переселяясь, подавая петиции и не сотрудничая с новым порядком, но насилие со стороны государства и поселенцев обеспечило в конечном счете победу британской социальной системы[134].

Эта победа не всегда была полной. Сельскохозяйственные общины коренного населения лучше противостояли поселенцам, чем кочевники, и часто служили источником рабочей силы. Не все индигены «исчезли»[135]. Действительно, во многих колониальных контекстах эта история не похожа на геноцидную. Где же присутствовал геноцид в плантаторских и торговых колониях: например, при британской оккупации Сингапура (1819), Фолклендских островов (1833), Адена (1839), Гонконга (1842) и Лагоса (1861)[136]? Различие между типами имперского правления хорошо выразил Алексис де Токвиль: «Есть два способа завоевать страну. Первый – подчинить жителей и управлять ими прямо или косвенно. Такова английская система в Индии. Второй – заменить прежних жителей расой завоевателей. Так почти всегда поступали европейцы. Римляне, как правило, делали и то и другое. Они захватили управление страной и в некоторых ее частях основали колонии, которые были не чем иным, как маленькими римскими обществами, расположенными далеко друг от друга». Он рекомендует сочетать оба подхода в Алжире: господство над внутренними районами, чтобы можно было заселить побережье[137]. Как мы увидим, не только случаи поселенческого колониализма потенциально геноцидны.