Читать книгу Империя, колония, геноцид. Завоевания, оккупация и сопротивление покоренных в мировой истории - Коллектив авторов, Ю. Д. Земенков, Koostaja: Ajakiri New Scientist - Страница 13

Постколониальный хаос был не единственной проблемой, в которой эти мыслители винили европеизированный колониализм. Они также считали фашизм в целом и национал-социализм в частности его отравленным плодом. В соответствии со своим марксизмом они рассматривали колониализм как апогей капиталистической эксплуатации. В памятной фразе Маркс писал о колониализме, что «глубокое лицемерие и присущее буржуазной цивилизации варварство лежит неприкрытым перед нашими глазами, превращаясь из своего дома, где оно принимает респектабельные формы, в колонии, где оно обнажается». Ленин писал об империализме как о высшей стадии капитализма, и Роза Люксембург продолжила эту линию рассуждений, опасаясь, что «триумф империализма» будет означать «уничтожение всей культуры и, как в Древнем Риме, депопуляцию, опустошение, вырождение, огромное кладбище». Именно она является источником ставшей уже знаменитой фразы о том, что преступная эксплуатация Европой неевропейского мира будет диалектически импортирована в усиленном виде в саму Европу: «Поэтому всем было ясно, что тайная подпольная война каждой капиталистической нации против каждой другой на спине азиатских и африканских народов рано или поздно должна привести к всеобщей расплате, что ветер, посеянный в Африке и Азии, вернется в Европу в виде страшной бури, тем более что рост вооружений европейских государств был постоянным спутником этих азиатских и африканских событий»[196].

Конечно, Люксембург не дожила до Холокоста. Именно франкоязычные мыслители применили этот урок к нацизму, рассматривая его как кульминацию колониализма и капитализма. Нацизм был внутриевропейским колониализмом[197]. В своем знаменитом «Рассуждении о колониализме» 1955 года Сезер рассматривал либерализм и капитализм как суть нацизма, который был не столько геноцидным, сколько эксплуататорским и вообще убийственным. Работая через 15 лет после окончания Второй мировой войны, Фанон, во многом опиравшийся на Сезера, точно так же связал колониализм, капитализм и нацизм: «Депортации, массовые убийства, принудительный труд и рабство были основными методами, используемыми капитализмом для увеличения своего богатства, запасов золота или алмазов и установления своей власти». Не так давно нацизм превратил всю Европу в настоящую колонию[198].

Сам Фанон неоднозначно относился к тому, кто был большей жертвой этой системы, евреи или чернокожие, – в какой-то момент он свел преследования и истребление евреев к «маленьким семейным ссорам» (между европейцами), а в другой – заявляет о своем возмущении и сочувствии, потому что не может отмежеваться «от будущего, которое предлагается для моего [еврейского] брата»[199]. Даже последняя формулировка – это недиалектическое уравнивание бывшего исторического опыта, которое он, возможно, перенял у более ранних, диаспорических черных интеллектуалов диаспоры, таких как Оливер Кокс и У. Э. Б. Дюбуа, которые связывали нацизм с рабством и белым расизмом. Дюбуа, например, писал в книге «Мир и Африка» в 1947 году, что «не было ни одного нацистского зверства – концлагеря, сплошные убийства и массовые увечья и убийства, надругательства над женщинами или ужасное кощунство над детьми, – которое христианская цивилизация Европы уже давно не практиковала бы против цветного населения во всех частях света во имя и для защиты высшей расы, рожденной для управления миром»[200]. Подобные рассуждения, хотя и понятны в контексте, когда европейцы все еще правили большей частью Африки, а афроамериканцев линчевали, участвуют в фаллической логике травматической конкуренции, о которой говорилось выше, и не слишком полезны для понимания сложных исторических процессов[201].

Несмотря на такие ограничения, эти мыслители заслуживают упоминания не только потому, что они представляют интеллектуальную традицию угнетенных, которая продолжает оказывать влияние на антиимпериалистических писателей и сегодня[202]. В своих более изощренных моментах эта традиция дает важные представления о связи современных геноцидов с более широкими процессами и структурами, выдвигая теорию радикализации системы. Ханна Арендт опиралась на них в своей книге «Истоки тоталитаризма», которая привлекает все больше внимания в литературе о колониализме и геноциде, поскольку одна треть ее труда посвящена империализму[203]. Рассмотрим работу Сезера, которая повторяет многие из ключевых аргументов Арендт в отношении империализма. Колониализм деморализует колонизатора, выставляя на посмешище европейский гуманизм. В колониализме капитализм породил собственное отрицание в виде варварской системы, которая вернулась к своим истокам, чтобы уничтожить Европу. Поэтому нацизм был не просто колониальным – измом, а «высшим варварством, которое суммирует все повседневные варварства». Она также выдвинула теорию о явлении, которое позже назвала «банальностью зла». Величайшим преступником был не идейный фанатик, а европейский буржуа, «приличный человек» по соседству, потому что он более века терпел колониальные зверства: войны, пытки и массовую смерть, одобряя жесткие меры политиков[204].

Арендт и Сезеру не нужно было делать вывод о связи между нацизмом и империализмом. Гитлер сознательно вписывал свое движение в традицию европейского империализма:

Перед нами так называемая белая раса, которая со времен крушения Античности на протяжении примерно 2000 лет занимает лидирующее положение в мире. Я не могу понять экономического доминирования белой расы над остальным миром, не связав его с политическим доминированием, которым белая раса обладала естественным образом в течение сотен лет и которое она проецировала на окружающую среду. Подумайте о любой области, например, об Индии: Англия завоевала Индию не с помощью справедливости и закона, а игнорируя желания, стремления или законы туземцев, и в случае необходимости она сохраняла свое господство с помощью самых жестоких мер [Rucksichtslosigkeit][205]. Точно так же, как Кортес или Писарро претендовали на Центральную Америку и северные штаты Южной Америки не на каком-то законном основании, а исходя из абсолютного, унаследованного чувства господства белой расы. Заселение североамериканского континента происходило не на основе демократической или международной концепции правовых претензий, а из чувства справедливости, которое коренится только в убеждении в превосходстве, а вместе с ним и в праве белой расы[206].

Исчерпав перспективы «внутренней (innere) колонизации», он считал, что необходимо колонизировать саму Европу.

Формулируя свое ви́дение нацистского германского империализма, Гитлер опирался на имперский опыт других европейских стран. Британская Индия послужила моделью для немецких амбиций на Украине: тонкий слой военных и гражданских администраторов мог оккупировать огромную территорию и население[207]. Северная Америка была образцом колониализма поселенцев. «Есть только одна обязанность – германизировать страну путем иммиграции немцев и смотреть на туземцев как на краснокожих»[208]. Эти цитаты (можно привести и другие) дают ключ к имперскому ви́дению Гитлера. Он хотел иметь не только добывающую и облагаемую данью империю, как британцы в Индии, но и колонии для поселенцев, такие как Северная Америка. В Гитлере имперские модели многовековой истории человечества выкристаллизовались в единую, тотальную имперскую фантазию о завоеваниях, геноциде и эксплуатации[209]. Действительно, все больше исследований подтверждают проницательность Лемкина в отношении имперской и колониальной природы нацистского правления в Европе[210].

Но откуда вообще такой энтузиазм по поводу завоеваний и колониального правления? Как показала Мария Клотц в своем анализе фильма «Вельтгешихте как колониальная история» (Die Weltgeschichte als Kololonialgeschichte) 1926 года, спонсированного колониальными ревизионистскими группами, которые лоббировали возвращение Германской империи, европейцы того времени планировали ход мировой истории в колониальных терминах. Культурные народы (Kulturvölker) вошли в историю, завоевывая и колонизируя другие страны и народы. Определяющим различием между нациями было разделение на колонизаторов и колонизируемых. Только первые были участниками мировой истории, прогресса, цивилизации, подъема. Предотвращение колонизации было равносильно низведению до объекта, а не субъекта истории, фактически отрицанию права на существование. Изучение философии истории Гитлера показывает, что он мыслил именно в этих терминах. Он был убежден, что завоевание движет мировой историей и человеческим прогрессом, и часто говорил о том, что уничтожение Германией еврейства и большевизма спасет западную цивилизацию на благо всего человечества[211].

Но даже если нацисты создали империю и подчинили завоеванные народы колониальному правлению, можно ли объяснить Холокост европейского еврейства с точки зрения имперской и колониальной логики? Сам Лемкин так не считал, ссылаясь на расовую ненависть к евреям и цыганам как на движущую силу их преследований, что на протяжении десятилетий было характерно для «интенционалистских» объяснений Холокоста[212]. Что, если мы воспользуемся транснациональным или глобальным подходом, который рассматривает Холокост в рамках процессов, универсальных для имперских и колониальных ситуаций? У такого подхода есть четыре аспекта.

1. Нацистская политика геноцида в отношении славянских народов в оккупированных Польше и Украине вписывалась в традицию имперских завоеваний с античных времен. В намерения нацистов никогда не входило полное истребление поляков или украинцев, так же как в намерения европейских колониальных держав в Африке не входило истребление африканцев и азиатов, которых они оккупировали. Туземцы были нужны для работы, хотя не следует забывать, что нацисты предусматривали в своих планах уничтожение десятков миллионов «лишних» людей. Однако в условиях тотальной войны, как показывают в своей главе Дэвид Фурбер и Венди Лоуэр, утопические планы изгнания славян и заселения территорий немцами пришлось отложить в пользу производства продовольствия и стабильности. Жестокая партизанская война, развернувшаяся в оккупированной Восточной Европе, также стала преемницей колониальных войн[213].

2. Истребление европейских евреев, напротив, должно быть понято прежде всего с точки зрения геноцида угнетенных. Нацисты рассматривали немцев как коренной народ, который был колонизирован евреями, в первую очередь из Польши, считавшейся родиной мирового еврейства. Со времен еврейской эмансипации антисемиты в Германии (и не только в Германии) жаловались на «иудаизацию» общественной жизни – термин, приравнивающий «еврейское правление» к капиталистической модернизации и социальной либерализации. Типичным примером был Вильгельм Марр, изобретатель термина «антисемитизм», который в 1879 году уподобил еврейскую эмансипацию могуществу Римской империи. «Со всей мощью своих армий гордая Римская империя не добилась того, чего добился семитизм на Западе и особенно в Германии»[214]. Гитлер мыслил в этих терминах. Внимательное прочтение трудов Гитлера показывает, что он считал Германию находящейся под иностранной оккупацией, то есть еврейским господством, с середины Первой мировой войны, когда военная промышленность якобы попала в руки евреев. Для Гитлера «еврей ограбил всю нацию и подчинил ее». Он был склонен говорить о евреях в терминах колонистов, смешивая бактериологические и колониальные метафоры: «Никогда государство не основывалось на мирной экономике, а всегда только на инстинктах сохранения вида, независимо от того, находят ли их в области героических добродетелей или хитрости; одно приводит к арийским государствам труда и культуры, другое – к еврейским колониям паразитов».

Троп колонизации также присутствует в печально известном нацистском пропагандистском фильме 1940 года Der Ewige Jude[215]. Евреи изображаются как народ с «азиатскими и негроидными» элементами, который проникает в Центральную Европу, паразитируя на предыдущих империях. Карты земного шара показывают их распространение.

Везде они были нежелательны. В Испании и Франции народ открыто восстал против них в XIII и XIV веках, и они ушли, в основном в Германию. Оттуда они последовали за арийцами – культурно-творческими немцами, осваивавшими Восток, – пока, наконец, не нашли гигантский неиспользованный резервуар в польской и русской частях Восточной Европы[216].

И оттуда евреи колонизировали весь мир, то есть Африканский, Американский и Австралийский континенты[217].

Более того, его представление о том, что евреи подрывают немецкую национальную целостность, сформулировано в терминах, поразительно похожих на восемь методов геноцида Лемкина. Евреи подрывали нравственность Германии проституцией, ее силу – пацифизмом, ее национальный дух – космополитической прессой и т. д. В начале 1920-х годов, когда Германия находилась в тисках инфляционного кризиса и выплачивала огромные репарации, Гитлер пришел к выводу, что «Веймарская республика – это рабская колония иностранных государств, у нее нет граждан, а есть в лучшем случае подданные». Внутренним врагом, служащим иностранным интересам, был «еврей». Такая ситуация предвещала конец его любимой Германии: «Падение Карфагена – это ужасная картина такого медленного самоистребления нации».

Мнение об оккупации Германии было широко распространено, в частности, в первые веймарские годы, когда в Рейнской области были размещены афрофранцузские войска для обеспечения выполнения репарационных условий Версальского договора. Правые активисты развернули истеричную и в целом успешную пропагандистскую кампанию, в первую очередь посвященную якобы имевшим место изнасилованиям со стороны военнослужащих, обвиняя западные державы в предательстве белой расы путем использования своих неевропейских войск для оккупации и подавления культурного народа (Kulturvolk) – немцев. Эта оккупация, в сочетании с конфискацией немецких колоний Версальским договором и Лигой Наций, усилила впечатление немцев о том, что они оказались вне привилегированного сообщества колонизаторов и стали колонизируемыми. Четыреста так называемых рейнских ублюдков, потомство африканских солдат и немецких женщин, были стерилизованы при нацистском режиме[218].

Неустанное стремление к полному уничтожению евреев, таким образом, лучше всего объясняется с точки зрения расистского национализма угнетенных. Нацисты считали себя национально-освободительным движением, и это самосознание продолжало политику Германии во время Первой мировой войны по якобы освобождению народов Центральной Европы от русского господства. Если антисемитизм нацистов был «искупительным», его особая интенсивность в данный исторический момент не может быть объяснена только многовековым антисемитизмом, который до этого не приводил к подобному геноциду[219]. В сознании нацистов Вторая мировая была войной национального освобождения, а искупление заключалось в устранении иностранного еврейского правления. Понимание этой версии антисемитизма в свете политических эмоций, характерных для центральноевропейских национализмов начиная с XIX века, и более поздних антиколониальных движений позволяет нам контекстуализировать Холокост в более широких транснациональных тенденциях. Расистская ярость подчиненного субъекта не ограничивалась неевропейским миром.

3. Однако бескомпромиссный характер преследования евреев нацистами нельзя понимать исключительно в терминах геноцида угнетенных[220]. Это преследование также имело элементы синдрома безопасности других империй. Хотя это была фантастическая вера, ярость нацистской убежденности в том, что евреи и социалисты ответственны за поражение Германии в 1918 году и последующий гражданский хаос, должна быть оценена более полно. Расовая ненависть, сгустившаяся в паранойю вокруг «иудеобольшевизма», была слишком реальной. Но если в этой синкретической формулировке главной мишенью были евреи, а не большевики, то и расовая ненависть не может быть прочтена только на основе многовековых традиций народного антисемитизма. Ненависть была направлена на «другого», который был не только угрожающим колонизатором, но и, как это ни парадоксально, смертельной угрозой безопасности в виде гражданских и колониальных войн. Национальная травма 1918–1920 годов – военное поражение и коммунистические восстания в Германии – побудила немцев принять экстренные меры, чтобы внутренние враги больше никогда не подрывали нацию и военные усилия[221]. Фактически в данном случае геноцид должен был бы упредить повстанческое движение и красный терроризм. Айнзатцгруппы[222] расстреливали мужчин-евреев как потенциальных партизан летом 1941 года, а вскоре эта мера была распространена на женщин и детей – «профилактическая» мера, которую Советы также использовали для уничтожения предполагаемых «ненадежных элементов» до того, как они могли разжечь восстание и предать государство[223]. Генрих Гиммлер сформулировал связь между убийством евреев и упреждающим противоповстанческим движением в своей печально известной речи в Позене[224] в 1944 году:

В нашей истории это недописанная и никогда не переписанная страница славы, ибо мы знаем, как трудно пришлось бы, если бы сегодня – среди бомбардировок, тягот и лишений войны – у нас в каждом городе все еще оставались евреи в качестве тайных диверсантов, агитаторов и демагогов. Если бы евреи все еще находились в теле немецкой нации, мы, вероятно, уже достигли бы состояния 1916–1917 годов[225].

4. Наконец, нацисты также рассматривали восточных евреев, с которыми они столкнулись в Польше и на Украине, в терминах традиционного колониального «другого»: грязные, ленивые, без гражданства, нецивилизованные[226]. С ними обращались в соответствии с обычными колониальными нормами.

Таким образом, их судьба определялась ситуацией с трудовыми ресурсами, продовольствием и соображениями безопасности. Как только территории были завоеваны и зачищены, оставшихся в живых еврейских мужчин заставляли работать до тех пор, пока в них не отпадала необходимость. Женщин и детей немецкие войска убивали сразу же, поскольку считали их «бесполезными едоками». Нехватка продовольствия привела немецкие гражданские власти к массовым казням евреев, заключенных в гетто в Польше. Масштабы и последовательность этой схемы эксплуатации и убийства поражают, несмотря на случайности и отдельные исключения[227].