Читать книгу Тварь среди водорослей - - Страница 5

Пять дней мы шли на шлюпках, и за все это время – ни намека на землю впереди. Но вот, утром шестого дня, боцман, что командовал одной из наших шлюпок, как закричит, что видит далеко по левому борту сушу; но уж больно та была далека от нас, сразу и не различишь – то ли земля, то ли облако утреннего тумана. Тем не менее, поскольку в наших сердцах начала разгораться слабая искра надежды, мы налегли на весла, отринув усталость. Примерно через час мы уже точно знали: перед нами действительно земля, а если говорить точнее, какой-то низкий берег.

Было уже, наверное, немного за полдень, когда мы подошли на своих шлюпках настолько близко, что смогли определить, какого рода ландшафт нас ожидает. Тогда-то мы и поняли, что перед нами – невероятно пустынная, необитаемая земля. Такой она мне тогда показалась – ведь, несмотря на там и сям проглядывавшие островки какой-то странной растительности, я нигде не видел ни высоко растущего дерева, одни только зачахшие кустарники. Едва ли вообще мне приходилось видеть где-либо и когда-либо зелень, похожую на ту, что предстала нашим глазам!

Насколько я помню, мы шли на веслах вдоль побережья, стараясь плыть как можно медленней, в поисках хоть какой-нибудь мало-мальски гостеприимной заводи. Не могу сказать, сколько времени все это продолжалось, но мы не собирались сдаваться. В конце концов, мы ее нашли – илистое, заболоченное устье, в итоге оказавшееся эстуарием[10]; впрочем, мы про себя так и называли его «устье». Войдя в него, мы двинулись вверх, по извилистому руслу не то реки, не то залива – и все то время, что тихонько ходили вверх-вниз наши весла, внимательно осматривали оба берега, высматривая с надеждой место, подходящее для стоянки. Да куда там! Все берега крыла какая-то липкая вонючая грязь, и мы не отважились даже сунуться туда, как сначала нам всем хотелось – махом, лихо и с отвагой.

Поднявшись по течению неизведанного края примерно на милю, мы увидели на берегах те растения, что я заметил еще с моря – теперь, находясь в считаных ярдах от них, мы могли гораздо лучше их изучить. Так я сумел понять, что они представляли из себя: низкие деревца, к тому же еще и корявые, будто пораженные каким-то недугом. Лишь только подойдя к ним поближе, стало ясно: именно из-за слабых и болезненных ветвей я принял их за кустарник. Ветки, тонкие и мягкие по всей своей длине, провисали к самой земле, и каждую из них венчал единственный капустовидный плод – довольно крупный и набухший словно бы на самом конце побега.

Вскоре мы миновали скопления деревьев, и речные берега опять стали очень низкими. Я залез на банку[11], откуда мог обозревать окружающий ландшафт. Так мне удалось выяснить, что все пространство, насколько я мог охватить его взглядом, было сплошь утыкано протоками и затонами, иной раз весьма большими и широкими. Составив определенное впечатление об этом месте, я убедился в том, что вся эта частичка суши – не что иное, как сплошное болото, расположенное в низине. Да, что ни говори, а влипли мы в огромную лужу грязи, и от этого такое чувство тоски и безотрадности охватило мою душу, что захотелось отвести взгляд прочь. Видимо, трепет, зародившийся где-то глубоко в недрах моего существа, вызвала поразительная тишина, окружавшая нас – ибо, куда ни глянь, ни единого живого существа не попадалось на глаза. Ни птиц, ни растений – одни только недоразвитые уродливые деревца-карлики, малыми разобщенными рощицами произраставшие.

Когда же я полностью привык к окружающей меня обстановке, эта самая тишина начала казаться мне сверхъестественной и зловещей, ибо память моя не могла подсказать похожего случая, чтобы прежде доводилось оказаться в этаком царстве безмолвия. Все словно застыло перед глазами – ни единой, даже маленькой одинокой пичужки не видать было на хмуром небе. Сколько бы я не прислушивался, даже слабого крика морской птицы не доносилось до моего слуха. Ничего! Ни даже кваканья лягушек, ни плескания рыб. Казалось, будто мы угодили в некое зачарованное царство забвенья, поистине достойное называться Землей Обреченных.

Три часа без перебоя мы трудились на веслах; моря больше не было видно, равно как и места, куда могла бы ступить наша нога. Везде вокруг нас хлюпала грязь – то серая, то черная. Вот уж, поистине, бескрайняя, дикая пустошь, до отказа заполненная сырым тленом! Но мы упорно гребли, слепо надеясь наткнуться на какой-нибудь островок.

Затем, незадолго до заката, мы решили сделать передышку за веслами и перекусить, взяв немного из того, что осталось от нашего запаса. Пока каждый занимался своей порцией пайка, я смотрел на то, как солнце садится за горизонт, далеко, за бескрайним, необозримым болотом. Мне даже начали мерещиться какие-то странные, замысловатые тени. Они выступали откуда-то из-за моей спины и ложились на воду по левому нашему борту, ибо мы как раз сделали стоянку напротив островка с теми отвратительными и жалкими деревьями. Именно в этот момент, насколько удается вспомнить, я с новой силой ощутил, каким безмолвным и странным сказывается все вокруг меня. К тому же я ясно осознал, что все это отнюдь мне не мерещится. Также я заметил, что парням и в нашей шлюпке, и в шлюпке боцмана тоже как-то неспокойно на душе от столь унылого пейзажа – разговоры шли вполголоса, будто в страхе перед злостным нарушением обета тишины.

Но стоило мне начать мучиться поистине глубоким страхом перед изолированным безлюдьем этих помраченных равнин, до слуха нашего донесся звук, указывающий, что жизнь в этом захолустье все-таки есть. Первый раз я услышал на большом расстоянии от нас, где-то глубоко в тех землях, низкий всхлипывающий стон. Его нарастания и утихания были подобны вою дикого ветра, проносящегося сквозь огромную лесную чащу – но ветра и в помине не было. В следующий же миг странный звук замер в отдалении, и последовавшая за ним тишина всем нам сказалась еще более глубокой и неприятной; оглянувшись на товарищей в обеих лодках, я приметил, что многих сковало чуткое напряжение дичи, забредшей в угодья хищника. Целую минуту, кажется, никто не смел шелохнуться или обронить слово – а потом один из матросов разразился раскатистым смехом, выдающим зарождавшуюся в нем панику. Боцман отругал его и велел примолкнуть. В тот же самый момент опять раздался этот не то стон, не то безутешный всхлип – на сей раз откуда-то справа. Буквально через секунду, став громче и страшнее, звук повторился за нашими спинами – то, верно, отдалось эхо, а сам источник переместился в глубь залива. Я опять взлез на банку, намереваясь на этот раз лучше рассмотреть местность вокруг нас; да только вот берега стали заметно выше, да еще и растительность служила естественным экраном, загораживая обзор. Я взлез еще немного вверх – такое мое положение, по идее, могло дать мне возможность видеть гораздо дальше за кромку берега; взлез – и все равно ничего не смог углядеть.

Немного времени спустя завывание прекратилось, снова воцарилась мертвая тишина. Мы все сидели, затаив дыхание, в ожидании того, что последует дальше. Джордж, самый младший юнга, сидевший рядом со мной, подергал меня за рукав и спросил испуганным голосом, знаю ли я, что это все могло значить. В ответ я только покачал головой и хотел сказать, что ведаю об этом не больше его, но вместо этого, чтобы хоть немного успокоить бедолагу, сказал, что это, верно, ветер так воет. Не поверив мне, он только покачал головой – и впрямь, чего греха таить, никаким ветром тут и близко не пахло; штиль – он и есть штиль.

Не успел я сказать юнге что-то еще, как снова – этот заунывный вой; на сей раз несся он и от самого верховья залива, и со стороны устья, и из глубины равнины, и с пустоши, островом пролегшей меж нами и морем. Вой наполнил собой вечернюю мглу – воздух буквально звенел от этой скорбной, жалобной ноты, – и показалось мне, что в этом жутком стенании, в этом плаче отчаяния, звучало что-то до боли человеческое. И такая жуть пробрала нас – никто не решался и рта раскрыть. Мы все обратились в слух, застыли, внемля страданиям потерянной души. Испуг и оцепенение отхлынули лишь тогда, когда солнце закатилось за самый край неба – и мир утонул в полумраке.

Вослед за этим произошла еще более необычайная вещь; пока ночная тьма сгущалась, странное завывание стихло, но другой звук вырвался, похоже, откуда-то из внутренней части земли, из самого ее центра – раскатистый низкий рык. Сначала, как и завывание, он казался приглушенным, но очень быстро нарастал, накатываясь на нас со всех сторон волнами. Вскоре вся непроглядная ночная тьма была им полна; рык становился громче и громче, и вот уже в нем звенела мощь сонма труб с характерным насыщенным тембром, рвущемся к небу из самого сердца этой звериной литании. Затем, без спешки, рык стал стихать, превратившись в низкое и злобное – иначе не описать – рычание голодного зверя. Впрочем, всякие эпитеты меркнут пред истинной силой этого ужасного, поистине оголодавшего, чужеродного в своей алчности звука! Этот рык – куда сильнее, чем все другие из необъяснимых странных звуков, слышанных мною за жизнь! – леденил в моих жилах кровь и сдавливал страхом сердце. Вдруг Джордж схватил меня за руку и, мелко-мелко дрожа, надламывающимся шепотом изрек:

– Смотри, кто-то ходит в чаще на левом берегу – там, за деревьями!

Подтверждение этим словам я получил незамедлительно, собственными ушами уловив шорохи и шелест именно в том самом, указанном Джорджем месте, – и они не стихали. А затем, совсем близко к нам, я услышал нечто вроде урчания – казалось, будто дикий зверь, мурлыча, трется о мой локоть. В тот же момент я услышал команду боцмана: он тихо приказал Джошу, старшему юнге, бывшему за главного на нашей шлюпке, плыть борт о борт с ним; так боцман принял на себя командование над обеими нашими лодками. Мы подняли весла и положили суденышки в дрейф в середине залива. Испуганные до смерти, мы зорко вглядывались во мрак, тщась там хоть что-нибудь различить, и старались говорить только шепотом – только у нас это выходило до того тихо, что с трудом удавалось разбирать слова через непрекращающийся рык.

Тянулись часы, и ничего, кроме того, о чем я уже поведал, более не произошло. Правда, где-то сразу после полуночи деревья напротив нас начали опять колыхаться, словно какой-то зверь – один ли он там? – крался в чаще; и один раз до наших ушей донесся всплеск, словно что-то прыгнуло в воду у самой кромки берега. В остальном же тишина оставалась незыблема.

Утомительно долго тянулось время, пока в восточной стороне небо не стало проясняться, тем самым извещая нас о наступлении нового дня. И по мере того, как нарождался день, а свет обретал свою силу, это ненасытное рычание становилось все тише и тише, будто уходя вместе с ночью. И вот настало долгожданное утро – и вновь услышали мы то горестное стенание, всю ночь не дававшее нам покоя! Оно то стихало, то снова набирало силу и, приобретая еще более скорбные оттенки, расползалось по необъятной пустоши, окружающей нас. Это продолжалось до тех пор, пока солнце не поднялось на несколько градусов выше горизонта. После этого стон начал сникать по новой, долгим унылым эхом достигая наших ушей. Уж не в первый раз среди здешнего запустения воцарилась сверхъестественная тишина, не прерывавшаяся весь день…

Еще поутру боцман велел нам сготовить завтрак – нехитрый ввиду ограниченности наших запасов. После этого, первым делом окинув взором берега, чтобы понять, не таят ли они какой-нибудь опасности, мы снова налегли на весла – и поплыли вверх по заливу, уповая на то, что сможем добраться до такого уголка этой земли, где жизнь еще не совсем угасла и где наши ноги ступят на давно желанную твердь. Вопреки тому, что я поведал раньше, растительность в том месте, где мы тогда уже находились, стала богаче. Потом, когда мы проплыли дальше, она и вовсе расцвела во всем своем буйном великолепии. Выходило, что я был не так уж и прав, утверждая, что край безжизненный! Теперь, вспоминая наши приключения, я думаю, что непролазная грязь, осложнившая нам первый день пребывания в этих землях, пускай и казалась лишь грязью, на деле являла собой сущий сад жизненных форм – разнообразных и до сей поры невиданных.

Стоял ясный полдень; случилась хоть и незначительная, но все-таки какая-то перемена в ландшафте, окружающем нас. Растительность сделалась гуще: теперь она подступала к ручью почти непрерывной стеной, однако берега его по-прежнему оставались илистыми и топкими, и пристать к ним где-либо не представлялось возможным. Впрочем, даже и предприми мы такую попытку, нам, скорее всего, открылось бы, что за береговой линией дела обстоят не лучше.

Сплавляясь, мы постоянно следили то за одним берегом, то за другим. Тем, кто не сидел на веслах, приходилось держать наготове свои охотничьи ножи – события прошедшей ночи не давали никому покоя, и мы были очень сильно напуганы. По итогу нам все равно пришлось повернуть шлюпки обратно к морю. Провиант наш был уже почти совсем на исходе.