Читать книгу Тварь среди водорослей - - Страница 7

Я лежал, лишь временами проваливаясь в сон. Не лучше моего спали и остальные наши ребята – не все, так через одного. Я пребывал не то в полусне, не то в полузабытьи, будучи не в состоянии уняться по-настоящему, и все из-за этого непрекращающегося рыка, застигавшего нас под покровом ночи и насылавшего все больше страху. Где-то после полуночи я услышал звук в кают-компании, сразу за нашей дверью, и в одно мгновение весь сон у меня как рукой сняло. Я сел на своей постели, прислушался и понял: точно, кто-то копошится возле двери в кают-компанию; встал со своей постели и пошел, осторожно, на цыпочках, туда, где спал наш боцман, собираясь его разбудить, если он, конечно, спит. Лишь только я к нему подкрался, он тут же схватил меня за лодыжку и приказал шепотом молчать, потому что он тоже слышал этот странный шум – будто кто-то чем-то возит по стенам и по полу.

Вдвоем мы тихонько подкрались к двери настолько близко, насколько позволяли рундуки, прижавшие ее, и, согнувшись в три погибели, стали прислушиваться. Понять, что же издает столь странные звуки, нам было не дано – и не шарканье ног, и не топот, и не трепет крыл нетопыря, и даже не шорох брюха змеи. Скорее уж, будто половой тряпкой елозили по палубе, надраивая каюту или переборку. Сходство это стало особенно разительным, когда что-то проползло прямо по двери – мы оба в страхе отпрянули назад, хотя и дверь, и тяжелые лари все так же отделяли нас от неведомо чего.

Неожиданно все стихло, и сколько бы мы ни прислушивались, больше ничего не уловили. Несмотря на это, до самых первых утренних часов мы все равно не могли сомкнуть глаз, все ломая голову над тем, что бы это могло быть – что шарило в потемках по полу и стенам в кают-компании.

Затем в свой положенный час наступил новый день, и рычание прекратилось, и снова это бесконечное скорбное стенание стало давить на уши. Мертвая тишина, возвестившая дневные часы и придавившая нас подобно камню, воспринималась чуть ли не как благословение. Тогда и только тогда удалось нам поспать – и то был не самый долгий отдых. К тому часу, как боцман потряс меня за плечо, выводя из забытья, остальные парни в команде сняли баррикаду с двери и ходили в прилегающих каютах – нигде, как выяснилось, не находя того, что пугало нас ночью. Впрочем, нельзя сказать, что совсем никаких следов в кают-компании не нашлось: в нескольких местах переборки оказались словно процарапаны грубым наждаком, но понять, появились эти потертости прошедшей ночью или были здесь еще до нас, нам не удалось.

Боцман велел мне не говорить никому о том, что творилось ночью, поскольку не было никакой нужды пугать ребят, чьи нервы и без того порядком накрутила здешняя атмосфера. «Мудро», – рассудил я про себя и согласился с его решением, поклявшись не болтать лишку. Я, что и греха таить, хотел сам разобраться, с чем мы тут имеем дело и проявит ли себя это нечто днем. Куда бы я ни пошел, чем бы я ни занимался, мысли мои возвращались к ночному гостю. Тот, как мне почему-то казалось, мог вернуться в любой момент, атаковать и перебить нас всех.

После завтрака, когда каждый из нас получил свою порцию свиной солонины, стопку рома и галету (к этому времени огонь на камбузе уже развели), под чутким руководством боцмана нас ожидали трудовые свершения. Джош и двое матросов проверили бочонки для пресной воды, а остальные занялись люковыми чехлами, так как нужно было узнать, какой груз везут на этом судне. Увы, к нашему великому разочарованию, мы не нашли ничего! Да и баки с водой стояли, считай, пустые, воды в них едва набиралось фута на три от дна.

К этому времени Джош откачал немного воды из бочонков, но она оказалась совершенно непригодна для питья из-за отвратительного запаха и вкуса. И все же боцман велел ему набрать немного в ведра – вдруг эта малость «проветрится» на воздухе. Приказ Джош выполнил, но вот только вода, даже простояв все утро, особо качественнее не стала.

В сложившейся ситуации, как того и следовало ожидать, мы стали думать о том, где нам найти годную в употребление воду, поскольку с этим жизненно необходимым ресурсом у нас намечалась сущая беда. Прозвучала уйма предложений – и хоть бы парочка дельных! После обеда боцман велел Джошу взять четверых матросов, сесть в шлюпку и подняться вверх по протоке на милю-другую в расчете, что соленость здешних вод будет падать, чем дальше от моря мы окажемся. К несчастью, миссия эта хотя и вернулась перед самым закатом, привезла неутешительные вести: проточный сток оставался негодным для питья даже на значительном удалении от нашего привала.

Очевидно, боцман предвидел, что Джошу не удастся найти воду, ибо сразу после того, как шлюпка отчалила, приказал назначенным на камбуз матросам кипятить взятую из ручья воду в трех вместительных лоханях. У каждой лохани он поставил по большому котелку с холодной водой из бочек – да, какой бы теплой и противной та ни была, она все равно оказалась студенее влаги, набранной в прогретом солнцем заливе, – чтобы пар, ударяя в стылое железо, давал нам конденсат, копящийся в ведрах, поставленных, в свою очередь, под котелками на полу камбуза. Такой хитростью мы раздобыли достаточно питья на вечер и следующее утро. Однако очень уж это был медленный способ – мы остро нуждались в более скором, иначе дальнейшее наше пребывание на брошенном судне ставилось под вопрос. Впрочем, я и не горел желанием здесь задерживаться!

Мы приготовили себе ужин еще до заката солнца, чтобы нормально поесть до того, как начнется время заунывного стона – уже вполне ожидаемого явления. После боцман задраил люк, и мы все пошли в капитанскую каюту, где плотно закрыли на засов дверь и приперли ее, как и прежде, рундуками. Как открылось впоследствии, подобная перестраховка спасла нам жизни.

К тому времени, когда мы вошли в капитанскую каюту и заперлись, солнце уже садилось – и с наступлением сумерек над проклятой землей разнесся меланхолический вой; однако к тому времени мы уже несколько привыкли ко многим странностям, что просто разожгли наши трубки и закурили. Особых разговоров никто, впрочем, не водил – не получалось отгородиться от давящих звуков снаружи до конца.

Итак, как я уже сказал, мы хранили молчание, но это не продлилось долго; причиной его нарушить стало открытие, сделанное Джорджем, нашим младшим юнгой. Паренек, не будучи курильщиком, хотел чем-нибудь занять себя, чтобы скоротать время, и с этим намерением он выгреб содержимое маленькой коробки, лежавшей на палубе сбоку от передней переборки.

Коробка оказалась наполненной странными мелкими обломками, а под ними нашлась кипа оберток из серой бумаги, используемых, насколько я знал, для транспортировки образцов зерна из одних факторий в другие. Я знал также, что порой этот дешевый расходник идет на другие цели – как, собственно, в данном случае; решив, что перед ним простая выстилка для дна коробки, Джордж отбросил обертки в сторону. Но едва стало темнеть, боцман зажег свечу из ворвани – из запаса, обнаруженного в кладовой, – и юнга, коему наказали подмести пол от раскиданного им мусора, обнаружил нечто, заставившее его издать изумленный вскрик.

– Полно хныкать, мальчишка! – рявкнул боцман, подумав, видимо, что юнец жалуется на усталость. Но он ошибался.

– Свечу сюда! Свечу! – потребовал Джордж. – Смотрите все – эти листки исписаны! Почерк мелкий, аккуратный… Бьюсь об заклад, это женская рука!

Как раз в тот момент, когда Джордж оповестил о находке, мы все осознали приход очередной ночи. Стон, как и заведено, прекратился, и на смену ему откуда-то издалека донесся низкий гром ночного рычания. Боясь даже сделать затяжку, мы сидели, навострив уши – и еле заметно дрожали, ибо очень уж страшный то был звук. Вскоре стало казаться, что он окружил корабль, как и в предыдущие ночи; но, наконец, худо-бедно свыкнувшись с ним, мы закусили трубки и попросили Джорджа зачитать нам вслух записи на бумажных обертках.

С трудом разбирая слова, написанные на изрядно потрепанной бумаге, Джордж, то и дело срывающимся голосом, начал чтение; и чем дальше он углублялся в текст, тем яснее всем нам становилось, в какой суровый переплет мы здесь угодили. Хотя записи лишь подтвердили тот сонм подозрений, что клубился у нас в умах уже давненько.

«Высмотрев ручей среди деревьев, растущих вдоль всего берега, мы обрадовались – наконец-то пополним запас воды! К тому же кое-кто из наших ребят боялся оставаться на корабле – люди говорили, что причина всех наших злоключений и странного исчезновения их товарищей, а также брата моего возлюбленного, заключается в том, что судно преследует сам Дьявол. Они сразу сказали о своем намерении поселиться поближе к ручью и там разбить лагерь. Это им удалось сделать всего за один вечер, несмотря на то что наш капитан, очень славный и порядочный человек, убеждал остаться в хорошо известном укрытии, если только парням дорога жизнь. Увы, никто из них не послушал доброго совета, а после того как пропали без следа боцман и первый помощник, капитан лишился последних рычагов давления на этих безумцев, глухих к доводам рассудка…»

Дойдя до сих слов, Джордж остановился и стал шуршать обертками, ища продолжение истории. Пока он это делал, боцман, поглаживая бороду, бросил:

– Ручей, значит… Надобно этот самый ручей разыскать – видать, недалеко он отсюда. Ну же, мальчишка, резвее – так мы никогда не узнаем, где искать! Читай уж сразу, как еще записи найдешь!

Подчинившись приказу, Джордж выпростал к свету лист, лежащий на самом верху – все записи, как он предварительно сообщил, лежали не по порядку, наспех сбитые в стопку. И вот что мы услышали:

«…Тогда капитан крикнул, что на борт кто-то пробрался. Почти сразу я услышала голос моего возлюбленного, приказывающий запереть дверь каюты и не открывать во что бы то ни стало. Потом хлопнула дверь в капитанскую каюту, и наступила тишина, вскоре нарушенная странными шорохами. Так я впервые услышала, как тварь ползает по полу кают-компании. Только потом мой жених и капитан признались, что тварь пробиралась туда и раньше, но они ничего мне не говорили, боясь испугать без нужды. Что ж, зато теперь мне понятно, почему мой суженый так настойчиво просил меня непременно запираться на ночь. Задумалась я и о том, не указывал ли звон бьющегося стекла, разбудивший меня две или три ночи назад, на то, что ночной гость крайне настойчив и агрессивен в попытках добраться до нас, ибо наутро я увидела, что потолочный иллюминатор разбит. Так я размышляла о мелочах, а сердце мое от ужаса готово было вырваться из груди…

Отчасти по привычке, отчасти в силу необходимости я научилась засыпать, забывая о страшном рычании, раздававшемся по ночам вокруг корабля – мне удалось убедить себя, что это голоса рыщущих во мраке духов, бесплотных, а потому безвредных; я никогда не позволяла странным и диким мыслям смущать мой дух, к тому же мой жених убедил меня, что нам ничего не грозит и что в конце концов мы непременно окажемся дома. Но теперь я своими ушами слышала, как страшно ворочается у моей двери алчный материальный враг, и…»

Неожиданно Джордж замолчал, потому что боцман встал со своего места и положил свою огромную ладонь ему на плечо. Парень хотел что-то сказать, но боцман сделал ему знак рукой, приказав держать язык за зубами; и тогда все мы, кто уже начал сопереживать событиям этой истории, превратились в слух. Таким образом, мы услышали звук, поначалу ускользнувший от нас – за рычанием и интересным чтением.

Первое время мы сидели очень тихо, прислушиваясь. Лишь только по едва уловимому дыханию можно было понять, насколько мы напряжены и сосредоточены. Все уже уразумели, что там, за дверью кают-компании, кто-то есть. Оно прильнуло к двери с той стороны – будто, как я уже подмечал, большая влажная ветошь ткнулась в дерево. Парни, стоявшие ближе всех к двери, отскочили назад, охваченные внезапным страхом из-за того, что неизвестное существо подступило так близко; но боцман поднял руку, тихим голосом приказывая им не производить ненужного шума. И все же ночной гость уловил будто даже и слабые звуки движений их тел, ибо дверь затряслась с такой силой, что мы обмерли, ожидая увидеть, как она слетит с петель. Но добротная перегородка устояла, и мы тут же поспешили подпереть ее закладными досками, снятыми с коек. Их мы поставили между дверью и двумя огромными сундуками, а сверху на эти сундуки взгромоздили еще и третий – за такой добротной баррикадой и двери-то стало не видать.

Не скажу точно, упоминал ли я, что на первых подступах к судну мы обнаружили, что по левому борту один из иллюминаторов разбит. Боцман, помнится, закрыл его с помощью ставня из тикового дерева, сработанного, по-видимому, как раз для того, чтобы закрывать окно в бурю. У ставня имелись прочные поперечные распорки, основательно закрепленные плотно вбитыми клиньями. Боцман водворил ставень в первую же ночь, опасаясь вторжения извне. И что же, оказалось, он поступил более чем предусмотрительно!

– Левый борт! Там, за окном!.. – возопил вдруг Джордж, и мы отступили назад, испытывая все больший страх, потому что какое-то злобное существо явно стремилось напасть на нас. Но боцман, очень мужественный человек недюжинного спокойствия, подошел к закрытому окну – проверить на нем затворы. Он точно знал, что при должной задрайке ни одно чудовище, при том условии, что оно не обладает силой, равной китовой, не сможет его высадить, поэтому в случае нападения сама конструкция иллюминатора должна была служить для нас достаточной защитой от вражеских посягательств.

Но не успел он проверить этот иллюминатор, как от страха закричал один из матросов. Мы кинулись ко второму, неразбитому стеклу, и нашим глазам предстал странный, насыщенно-алый придаток, распластавшийся по прозрачной поверхности, пульсирующий и обильно выделяющий слизь. Джош, оказавшийся ближе всех к столу, схватил с него свечу и поднес ее к тому месту, где присоска прилипла к окну с наружной стороны. Благодаря свече мне удалось разглядеть, что распластавшаяся масса напоминала собой волокнистую ткань в разрезе, больше всего похожую на ломтик разделанной сырой говядины – и при этом она вся пульсировала и сокращалась, живя собственной нечестивой жизнью.

Мы все как один в ошеломлении уставились на шевелящийся шмат алой плоти, забыв от ужаса о том, как двигаться, абсолютно беззащитные в тот момент; даже будь у нас в тот миг все оружие мира, мы просто не сообразили бы, как им воспользоваться. И пока мы так стояли, словно глупые овцы в ожидании мясника – а длилось это считаное мгновение, – рама страшно заскрежетала под натиском чудовища, и прочное морское стекло избороздила паутина трещин. Через секунду пульсирующая живая ткань с прослойками, присосавшаяся к иллюминатору, с силой вырвала его, оставив каюту без всякой защиты.

Стоит в очередной раз отдать должное нашему боцману: он снова не растерялся. Ругая нас на чем свет стоит, как последних салаг и недотеп, он схватился за крышку иллюминатора и захлопнул ее, закрыв зияющую дыру, образовавшуюся на том месте, где раньше стояло стекло. На самом деле от этого оказалось больше прока, чем если бы стекло там и оставалось – тут же были поставлены на свои места и зажаты крепко-накрепко все крепления и затворы. В том, что все было сделано именно в нужный момент, мы убедились незамедлительно, ибо буквально сразу раздался треск расщепляемого дерева и звон разбитого стекла, а после этого в кромешной тьме мы услышали странный вой. Он рос и креп, становясь громче непрерывного рыка в ночи.

Вскоре он стих, и в воцарившейся, казалось, ненадолго тишине мы услышали, как кто-то неуклюже возится с тиковым ставнем; но тот был закреплен на славу, и нам едва ли что-то грозило в скорейшем времени.