Читать книгу Аристократ - - Страница 7

Слабые стонут о желании равенства, но так как слабые – главные лжецы самим себе, то они старательно закрывают глаза на то, что равенства не может быть.

Люди в целом не равны. Кто желает установить равенство, тот на самом деле трусливо желает мести лучшим, чем он, за их превосходство. Желающие равенства просто боятся вслух сказать: "Я мелочно завидую более умным, более смелым, более активным. Такое отребье, как я, не сможет своим трудом и храбростью достичь высоты"

Они либо хотят утянуть на свое дно тех, кто смог возвыситься, либо хотя хотят сотворить суррогат возвышения, карго-культ величия, что я именую тиранией.

Желание равенства – это зависть в обертке из благородства, это мелочная злоба – ressentiment – которую они извратили, выставляя как справедливость.

Живой, сильный, мощный, энергичный – как я ранее говорил – объявляется ими грешником, называется ими преступником, ведь он (нy каков мерзавец!) посмел не быть рабом!

Любая система, где объявляется ценностью равенство, порождает тиранов (ведь раб всегда хочет иметь хозяина!), которые для остальных как бы “свои”, которые “такие же”, но при этом рабы возводят в культ этого “вождя”, не понимая, что они снова себе лгут. На самом деле они не хотят уничтожать иерархию, они хотят, чтоб ее возглавил тот, кто олицетворяет их рабскую сущность, потому что он – олицетворение их настоящих, глубинных (потому что, напоминаю, слабые люди боятся признаваться себе в объективном, но неудобном для них положении вещей) чаяний и желаний.

Я провожу психопатологию идеи равенства, чтобы обнажить ее корень перед вами – это не любовь к человечеству, как может показаться неопытному взору, а ненависть к ее лучшим представителям и трусость перед собственной несостоятельностью.

“Равенство” – это лозунг тех, кто не готов к борьбе, потому что на уровне подсознания вс же осознает свою слабость.

Мне возразят: "Но закон, равный для всех, защищает сильного одиночку от тирании большинства!" Эта мысль – лучшая иллюстрация рабской надежды на внешнего спасителя.

Во-первых, эта идея лжива в своей основе. Закон не создан для защиты сильного. Он создан для усреднения и предсказуемости. Его цель – обезопасить стадо от самого себя, оградить одного раба от произвола другого. Сильный, по определению, – это тот, кто выламывается из усредненной нормы. Закон видит в этом угрозу. Он не может и не хочет рассматривать его как нечто отличное – он стремится подвести его под общую мерку, втиснуть в прокрустово ложе параграфов. Закону не нужен человек, который "здесь и сейчас", чья витальная мощь спонтанна и непредсказуема; ему нужен субъект права – абстрактная, послушная единица.

Во-вторых, сама идея, что сильному нужна защита закона, – это идея слабого. Сильный не ищет защиты у свода правил, написанных комиссией рабов. Его защита – в нем самом: в его воле, его разуме, его способности нести абсолютную ответственность за последствия любого своего действия. Если тирания большинства наступает на него, он видит в этом не несправедливость, а новый вызов, бурю, которую нужно оседлать, или гору, которую нужно обойти. Он не апеллирует к "своим правах" – он либо ломает ситуацию, либо принимает поражение как урок и топливо для будущего роста.

Рабский закон говорит: "Ты не имеешь права."

Свободный дух отвечает: "Я не спрашиваю разрешения. Я несу ответственность."

Равенство перед законом – это последняя уловка слабых, чтобы скрыть свое онтологическое неравенство с сильным. "Смотрите, – говорят они, – перед судьей мы все одинаковы!" Это – их великое утешение. Но я смеюсь над этим судьей, ибо его приговор не имеет власти над тем, кто не признает его морального авторитета. Он может лишить меня свободы или жизни, но не может лишить меня моего "да" по отношению к моей судьбе, моего права оценить его приговор как проявление воли к власти того же стада, которое я презираю.

Таким образом, закон – не щит для сильного. Это – клетка, построенная слабыми, чтобы чувствовать себя в безопасности от тех, в ком они смутно угадывают своего господина. И сильный, проходящий мимо этой клетки, видит не защиту, а лишь еще одно доказательство болезни, которую ему предстоит преодолеть в себе и, возможно, когда-нибудь, выжечь каленым железом в мире.