Читать книгу Демиург - - Страница 2

Лбом расшибать каменные стены. До этой жизненной премудрости Нина Филипповна Чемадурова дошла собственным умом. Покойный отец больше предпочитал напоминать строптивой доченьке о «благочестивом поведении».

Так и вошла передовая женщина двадцатого столетия в массивные двери бурого цвета в трёхэтажном здании редакции столичного издания «Слово Петербурга»: лихо, напролом, как медведица сквозь валежник. В просторном вестибюле со сверкающими полами, со светлыми стенами и с высоким потолком, наблюдалась здоровая маета организации, которая занимается архиважным делом. Сотрудники передвигались резво, порой и плечами сталкивались, но всё с каким-то самодостаточным деловым антуражем. Откуда-то из-за стен доносился до ушей мелодичный стрёкот пишущих машинок. Гул человеческих голосов роился тут и там.

Со стола неподалёку от входа поднялся во весь рост учтивый юноша с круглыми очками и крючковатым носом. Элегантная стройная барышня в шёлковом платье бежевой расцветки, с изящной шляпкой с короткими голубыми перьями, произвела на юношу определённое впечатление. Под головным убором брюнетки имелась короткая «мальчишеская» причёска. Суфражистка, – смекнул очкарик, – занятный типаж.

Россыпь веснушек на слегка вздёрнутом носу. Цепкие карие глаза с налётом печали, большие и выразительные, «словно к полёту зовущие». На слегка заострённой левой скуле девушки имелась крохотная родинка – «терпкая вишенка на пирожном». Сама она считала своим главным внешним достоинством – налитые сочные губы. Слегка вздёрнутый нос, слегка заострённые скулы, решительная походка современной женщины двадцатого века. Не классическая красавица из французских романов, но чрезвычайно обаятельная стройняшка. «Она идёт по жизни легко», – так и хотелось сказать про барышню при беглом взгляде, но выразительные карие глаза с грустинкой, те самые, зовущие, непременно заставили бы не спешить с выводами любого мало-мальски внимательного ухажёра.

– Сударыня, добрый день. Я рад вас приветствовать в стенах нашего издания, – произнёс учтивый юноша-секретарь, нарочито добавляя себе басов в голос. – Вы по какому вопросу?

Нина Чемадурова замерла у стола и ответила вежливому стражу со всей категоричностью:

– Мне к редактору.

Ах, как нехорошо! От волнения даже «здравствуйте» ему не сказала. Нина чертыхнулась про себя, но решительной складки со лба не убрала и сочные губы не разжала.

– К кому именно из редакторов? «Хроника», «статьи и фельетоны», «петербургский», «провинциальный»?

«Провинциальный! Неужели этот очкастый грамотей догадался про мою провинциальность?» – слегка дрогнула духом передовая женщина двадцатого столетия.

– К петербургскому, – наобум ляпнула брюнетка.

– Господина Краузе сейчас нет на месте. Он будет к вечеру.

– А кто из редакторов на месте?

– Илья Ильич Осетров, «отдел хроники». Да вы, собственно говоря, по какому вопросу? – вцепился в гостью зануда.

– По весьма важному.

Нина Чемадурова направилась мимо стола решительной походкой, но въедливый юноша немедля засеменил за ней следом.

– Барышня, так невозможно! Я обязан записать вас в визитёрскую книгу, позвольте!

– После запишите, – отрезала настырная гостья, – мне назначено у господина Осетрова. Извольте проводить.

Бессовестно лгать, прямо в глаза, Нина Чемадурова научилась ещё в театральном кружке при женской гимназии. Да что лгать… подумаешь тоже – непосильная задача! Мало кто из девочек желал играть мужские роли, и поэтому юная Нина пять лет тому назад без труда освоила ремесло подражания мужскому голосу с подмогой наставницы.

Массивная дубовая дверь встретила дерзкую провинциалку строгой надписью: «Тѣкущая хроника».

– Благодарю, ступайте, – милостиво обратилась Нина Чемадурова к провожатому с крючковатым носом.

Вежливый юноша, «до почек» впечатлённый чрезвычайной прытью гостеньки, раскланялся и удалился (ну наконец-то!) по коридору прочь. В недотёпу мигом врезался спешащий господин со взъерошенным вихрем на голове.

– Pardon, Левинсон! – рявкнул торопыга и скрылся за поворотом.

Нина настойчиво постучала в дубовую дверь костяшками пальцев, не дожидаясь приглашения распахнула створку и буквально ворвалась внутрь помещения. Так озорной московский ветер, порой, долетает до столицы и шлёт строгому и лощёному Петербургу хлебосольный привет от белокаменной.

Первым делом Нина Филипповна обратила внимание на огромные настенные часы с позолоченным маятником. И только после Чемадурова приметила сидящего за одним из трёх столов аккуратного господина в атласной жилетке, с гладкими кисточками свисающих седых усов.

За свои семнадцать прожитых лет цепкая на взор провинциалка не раз отметила одну удивительную особенность: внешность людей часто поразительным образом совпадает с их фамилиями. Извольте видеть к примеру: в настоящий момент на привлекательную гостью спокойным и внимательным взглядом, сквозь окуляры пенсне с серебряной цепочкой, глядел самый натуральный осётр.

– Чем обязан? – приятным баритоном поинтересовался редактор-рыбина.

– Нина Филипповна Чемадурова.

– Илья Ильич Осетров, редактор газетной хроники.

Эх, была не была! Как в студёную воду с головой…

– Я желаю работать в вашем отделе репортёром.

– Сударыня, – мигом ответил нахалке невозмутимый редактор, – а я в данный момент желаю крепкого чаю с лимоном. Я очень занят, прошу меня сердечно простить, но соблаговолите немедленно оставить меня в покое.

– Я должна работать репортёром в вашей газете! – повысила голос Нина Филипповна.

– Чрезвычайная наглость – отличительная черта суфражисток?

«Наивный дяденька! Вообще-то – всё так и есть. А ещё редактор», – подумала будущая репортёрша, разочарованная кругозором столичных газетчиков.

– У меня имеется удивительная особенность, – не теряя времени даром, поспешила выложить главный козырь на стол Нина, – я накрепко запоминаю раз увиденное и услышанное в этой жизни. Моё призвание и желание – прилежно трудиться в вашем издании… репортёром! Станете упорствовать – убегу в «Русский гражданин». Локти кусать будете.

Редактор Осетров звонко расхохотался. Есть первая удача! Лёд этой величественной реки под названием «Слово Петербурга» начал трещать под неистовым напором отважной визитёрши. Упоминание в разговоре главного конкурента – меткий выстрел. В яблочко! Как учил её палить по бутылкам из револьвера Аркадий, придерживая левой рукой за талию. Спина прямая, задержать дыхание, прицел. Твоя рука – твой третий глаз. Огонь! Бац… стекло вдребезги.

– Милая барышня, напомните ваше имя.

Илья Ильич Осетров встал со стула и до хруста размял сгорбленную спину – характерную особенность внешности любого добросовестного редактора.

– Нина Филипповна Чемадурова.

– Вы хотите сказать, что у вас фотографическая память?

– Именно так, сударь.

– Гм, любопытно, – усмехнулся редактор и почесал пальцами лоб. – Вы пишите? Применяете ли свой феномен на практике?

– Разумеется, – солгала Нина Филипповна.

– Дадите прочесть?

– При себе не имею, не захватила, простите.

Осетров снова уселся за стол.

– Хорошо. Обаятельнейшая Нина Филипповна, через три дня я жду вас здесь же. Извольте принести мне на суд три ваших творения: очерк, фельетон, заметку. Надеюсь, вы твёрдо понимаете, о чём идёт речь?

– Конечно понимаю, – продолжала заливать Нина Филипповна, от ушей и до шеи покрываясь красными пятнами. – Любезный Илья Ильич, славный, разрешите мне идти?

Девушка ударилась в краску не от смущения, а от удовлетворения, а вот улыбка на её личике вышла какая-то нелепая. Как будто чувственные губы оказались скованы лёгким морозцем…

– Ступайте, милая барышня, – улыбнулся Осетров, – через три дня приходите, почитаем и побеседуем.

Перед сном Илья Ильич припомнил нынешний визит суфражистки и малость взгрустнул… возможно, его единственная дочь, скончавшаяся в два года от скарлатины, могла бы стать такой же обаятельной нахалкой, как и сегодняшняя гостья редакции с крохотной родинкой на левой щеке и смелой причёской на шальной голове, которую покрывала элегантная дамская шляпка с короткими голубыми перьями…

***

Явлению удивительного создания в редакции «Слово Петербурга» предшествовал целый ряд знаменательных событий.

Точнее выразиться: вся жизнь…

Учиться в женской гимназии Нине Филипповне Чемадуровой было чрезвычайно скучно. Стихи, формулы, схемы и уравнения запоминались мгновенно и навечно откладывались в нескончаемые ряды пакгаузов в её голове. Складские помещения представлялись смышлёной девице грязно-оранжевого цвета. Такие же, как и на железнодорожной станции городка Клин в Московской губернии, где служил жандармом отец. Когда Ниночке исполнилось восемь лет, умерла мать. Разум почему-то отложил в памяти девушки только запах тёплых калачей, исходивший от нежных рук родительницы. Более никаких воспоминаний.

Театральный кружок несколько разбавил монотонную жизнь Нины. Довелось даже сыграть Фамусова в «Горе от ума». Имитация мужского голоса давалась ей легко… заезжая актриса московского театра только после спектакля с удивлением узнала, что главную роль играла девица и лично похвалила гимназистку за «органичное существование на сцене».

Так и подоспел последний класс гимназии. В самых смелых мечтах Нина представляла себя слушательницей женских курсов на философско-историческом отделении. Хотелось вырваться в Москву, открывать для себя новые миры, как окна в душном здании. Выглядеть, как те барышни-курсистки, которых она как-то приметила на Никольском рынке древней столицы России. Отец супился, когда Нина заводила с ним разговоры про женские курсы. Только беспощадные фразы в ответ: «Прости, доченька. Жалованья, боюсь, не хватит. Женскую гимназию то с трудом вытягиваю – шибко дорогая плата. Учение твоё – следствие ходатайства господина полковника. Мы не дворяне… а курсы эти – глупости. Девице полагается прежде всего запастись благочестивым поведением и жениха сыскать – вот и все науки». Наивная Ниночка до этого разговора полагала, что её учение в гимназии – следствие блестяще сданных экзаменов.

Отношения с отцом совсем испортились, когда Нина стала посещать кружок в доме офицерской дочери Куприяновой. По словам родителя: вздорный вертеп. На деле: самые обыкновенные молодёжные посиделки. Щебетали с подружками и кавалерами; спорили, хохотали, влюблялись и ревновали, ссорились, дурачились. Плясали: кадриль, польку и падеспань.

Там-то Нина и встретила суженого. Аркадий был сыном почившего нижегородского купца. Он сбежал от дремучих родственников ближе к Москве. Подружки шептались про него: личность загадочная. Сахарная улыбка… вечно смеющиеся голубые глаза; непокорный вихор на русой голове, как у казака с лубочной картинки.

Нина недоумевала: чего в нём загадочного? Потом стала замечать, как залётный купеческий отпрыск бросает на неё жадные взоры, и вдруг она стала ловить себя на мысли, что хочет идти к Верочке Куприяновой на посиделки только чтобы снова увидеть эти искрящиеся голубые глаза.

Первый поцелуй, совместные прогулки, томление юного сердца. Так Нина Филипповна и влюбилась без памяти в словоохотливого Аркадия Николаевича Коноплёва.

Январские события в Санкт-Петербурге, когда священник Гапоний повёл рабочих под пули солдат, грозой ворвались в размеренные будни городка Клин и всей страны. А потом Аркадий открылся ей: он является членом рабочей партии социалистов. Череда свистящих согласных букв резанула уши гимназистки: эрэсэдэрэпэ. Возлюбленный сбежал в Москву. К Нине вернулся в марте, злой и весёлый одновременно. Каждодневные перепалки с ретроградом-отцом надоели девушке. Душа желала любви и воли. Аркадий сказал: «Мне нужно бежать на Кавказ. Ты со мной?» Глупец, он ещё спрашивал.

Весёлый город Тифлис… сонные старики лениво потягивают вино в тени домов, обмазанных глиной. По улицам бродят весельчаки-кинто – мелкие торговцы и острозубы. Музыканты-зурначи выдувают мелодии из длинных трубок. Вавилонское столпотворение всяческих народностей и вероисповеданий… оказалось, что помимо постылого местечка Клин и «златоглавой» Москвы, на планете в самом деле имеются иные города и регионы. Учебник по географии и госпожа Вовси, старая учительница с пушком усиков на верхней губе по прозвищу «Котофевна», не лгали.

Аркадий унаследовал от покойного родителя круглую сумму и сумел обналичить денежки путём интриги (обвёл вокруг пальца доверчивого дядю). Он легко мог позволить себе снять для них комнату в просторном каменном доме. Молчаливому хозяину-усачу сказали, что они – муж и жена. Каждое утро армянин приносил «молодожёнам» молоко, пышущие жаром чуреки и рассыпчатый белый сыр.

Аркадий часто водил Нину в ресторацию на возвышенности, со всех сторон окружённую густыми благоухающими зарослями кустарников с экзотическими названиями, ласкающими её слух: вашловани, бакуриани, марнеули. Молодое грузинское вино пьянило разум. Острые закуски жгли язык Нины, привыкшей к традиционной русской кухне. Аркадий иногда бросал колкие взгляды на господ в мундирах за соседними столиками. И тогда смеющиеся глаза на несколько мгновений становились холодными и жестокими. Лучистый взор Нины резво возвращал его в реальность.

Восточная сказка длилась чуть более месяца… затем возлюбленный стал пропадать на день-два, далее Аркадий исчез на неделю, и тогда Нине стало страшно спать одной в комнате.

А потом в их дом поднялся исправник в папахе и увёл современную женщину за собой – в тошнотворную покойницкую. Аркадия застрелили железнодорожные жандармы, одетые в такие же тёмно-синие мундиры, как у отца. Исправник злым рывком одёрнул рогожу. Ниночка разглядела посиневшие пятки возлюбленного. В её горле созревал ком… вчерашняя гимназистка хотела что-то промолвить, но только застонала и бухнулась в обморок. От убитого Аркадия ей досталось в наследство: восемнадцать тысяч рублей новыми ассигнациями, британский карманный револьвер «бульдог» с матово-бежевой рукояткой, три патрона в барабане, горькие воспоминания о скоропостижной первой любви. Страсть, окончившаяся смертью. Пошло и глупо всё вышло… как в повести писателя Тургенева, которого она на дух не выносила, так как его писания – сентиментальная чепуха. Иное дело: Достоевский, Куприн, милый остряк Чехов.

В Тифлисе всё напоминало про Аркадия. Усач-хозяин после визита исправника перестал угощать её чуреками и рассыпчатым сыром, только порой бросал на квартирантку косые взгляды.

Блудная дочь… разбитая и равнодушная ко всему на свете, доехала до Клина за три недели. Вагоны везли Нину в родные пенаты со скоростью черепахи. Составы часами простаивали на полустанках, где-то вдалеке слышались выстрелы, пассажиры крестились. Государство впало в смуту, но Нине было плевать на текущие события. Смута в её растоптанной душе застилала все прочие события…

Однако насовсем уйти из реального мира не удалось. Чемадурову в родном городке ещё раз настигло горе. Оправдалась наипошлейшая из всех в мире пословиц: «Пришла беда – отворяй ворота». Месяц назад в перестрелке с революционерами погиб родитель – железнодорожный жандарм, унтер-офицер Филипп Константинович Чемадуров, 51 года от роду, православного вероисповедания, мещанин. Бумажку с краткими итогами жизни отца Нине выдали в жандармском управлении.

Соседка Таисия Капитоновна передала Нине ключ от дома и вместо слов сочувствия злобно буркнула:

– Сгубила отца, дура чумная. Фамилия у вас говорящая… вся в мать пошла. Святую правду про вас сказывал батюшка Исидор…

Перемены в жизни Чемадуровой отразились в её внешности. Густые чёрные волосы Нина Филипповна укоротила «под мальчика». Теперь она стала современной женщиной не только по нутру, но и по наружности. Почтенные жители городка Клин в общей патриархальной массе глядели на сумасбродку с укором, однако многие ровесницы Нины – с завистью, а почти все молодые господа и юноши – с весёлым огоньком в глазах.

Отныне г-же Чемадуровой предстояло самой решать все задачки, которые ей желала подбросить судьба-разбойница. Увлечение отдельных наивных сверстников дурацкой тягой к лишению живота, Нина почитала старомодной блажью. Чемадурова ещё не вполне постигла загадочный мир. Сооружать петлю, прислонять холодное дуло револьверчика к виску: какая пошлость, право слово.

Проситься обратно в гимназию не хотелось, да и «поздно хлебать целительный настой, когда смертынька в лицо дышит» (одна из любимых шуток покойного отца). По поводу родного городка Чемадурова сложила каламбур: «На Клине свет не сошёлся клином». Купеческая Москва уже не манила ласковым взором. Миновала осень… зима… весна… пришло лето.

Нина Филипповна приняла решение: ехать в столицу – город Санкт-Петербург, о котором имела представление только по устным рассказам знакомых, творчеству г-на Достоевского и прочих писателей.

Чемадурова три года назад сама стала баловать сочинительством, извлекала из пакгаузов памяти отрывочные видения, яркие картинки и образы, но покамест своими виршами ни с кем не делилась. Выходило всё как-то нескладно, громоздко… глаз спотыкался на тексте. Нина любила читать репортажи Владимира Гиляровского в московских изданиях, но яркую простоту его стиля пока не переняла. «Короля репортёров», как это не удивительно, ценили и покойный отец и покойный Аркадий. Родитель и возлюбленный… вот уж воистину – судьба-разбойница.

Отца Нины, железнодорожного жандарма, убили революционеры. Аркадия, революционера и «товарища сердца», убили железнодорожные жандармы. Горькая ирония жизни замкнулась для Нины в железную дугу, и разорвать этот обруч не представлялось возможным…

Однако долго горевать оказалось не в характере Нины Филипповны, и в её голове созрел план: перебраться на проживание в Петербург (благо от Аркадия осталась солидная сумма денег), заявиться там в редакцию любой столичной газеты (разумеется, в лучшую), утвердиться в столице «вовеки веков» и «будь что будет».

«Творить. Метко, как Гиляровский. Остроумно, как Чехов». С таким жизненным кредо Нина Филипповна решительно вознамерилась взять северную крепость обширной империи. Устроиться репортёром, вести наблюдения, копить материал для грядущих рассказов, а может быть, и для настоящего романа.

Нина набила чемодан тряпками. Поверх платьев и белья запихала туда только самые необходимые вещи (всё лишнее – прочь), нарядилась в рябиновое «платье-парочку». Надела шляпу с широкими полями, взяла билет до Санкт-Петербурга и покинула родной Клин…

***

Санкт-Петербург ошеломил хорошенькую провинциалку. Москва – добрая купеческая старушка, хлебосольная, ласковая. Столица империи – иной город. Загадочный европейский господин с холодным взором и циничным прищуром из-под бровей…

Запах тёмной воды из рек и каналов смешивался с конским потом и чёрными едкими парами, которые с кошмарным грохотом вылетали из-под автомобилей. Современные тарахтелки лавировали по асфальту и булыжной мостовой Невского проспекта, постоянно норовили обогнать извозчиков и прочих возниц со скрипучими телегами и повозками. Нина разглядела в этих сценах метафору смены эпох. Старая жизнь плелась по улицам в виде пролёток, а новейшая эра бесцеремонно дышала в спины «каретам из прошлого», окутывала лошадок пахучими газами, оглушала трескучими хлопками и обгоняла, обгоняла, обгоняла…

Разумеется, припомнился Гоголь с его «Невским проспектом», а вот зловещей мрачности закоулков Достоевского пока не наблюдалось.

Народонаселение столицы оказалось столь пёстрым, что рука так и требовала сесть за стол и немедля изложить все наблюдения на бумаге. Приказчики, курсистки, гимназисты, франты, студенты, важные дамы в модных нарядах, обыкновенные дамы, оборванцы, кокотки, городовые с шашками на поясах, простой люд, «деловые господа» с холёными лицами поверх стоячих накрахмаленных воротничков, гвардейские офицеры с аксельбантами и золотистыми эполетами, мундиры чиновников, казачьи разъезды…

На углу Невского и Владимирского проспектов с гостьей столицы приключился малый инцидент. К смазливой провинциалке приблизились два субчика-щёголя, оба – явно навеселе.

– Жорж, обрати внимание, – затянул первый франт, – какой милый цветочек. Чемодан в руках – броский шик, la dernière mode! Фасон: «моя бабушка из Торжка оставила мне наследство».

– Чудесный провинциальный экземпляр, charmant! – хохотнул его долговязый спутник. – Леди Маруся, не желаете с нами кутнуть?

Брюнетка поставила «бабушкин чемодан» на тротуар. Извлекла из коричневой сумочки револьвер «бульдог», взвела курок, ствол направила на физиономию заводилы.

– Не сомневайся, заряжен, – твёрдым голосом произнесла Нина.

Долговязый Жорж мигом протрезвел и попятился назад, хотя ствол «бульдога» угрожал не ему, а его спутнику, который имел более крепкие нервы. Заводила бросил короткий смешок в лицо провинциалке, ровным шагом нагнал дружка и за рукав пиджака потянул его за собой.

– Идём, Жорж. Finita la commedia. Занавес, господа!

Прохожие уже косились на оружие в руках девушки и поэтому Нина спешно забросила револьвер в сумочку. Потом она добралась быстрым шагом до Аничкова моста, свернула налево и остановилась у Графского переулка. Нина посмотрела на своё отражение в витрине магазина и тут на неё снизошло озарение.

Рябиновое «платье-парочка», нелепая провинциальная шляпенция с широкими полями, стоптанные башмачки. Цепкий взгляд Чемадуровой уже навеки упаковал в пакгаузы мозга модные наряды и фасоны гладких петербургских дам. А она выглядела не просто «обыкновенной дамой», а именно – «обыкновенной провинциальной дамой». Заурядная девица, серость, посредственность… кошмар! – нещадно бичевала собственную личность Чемадурова. Завтра с утра снова идти на осмотр мод на Невский проспект. После свернуть в ближайший магазин дамской одежды. Навеки истребить это провинциальное существо!

Нина торопилась найти приют хотя бы на первую ночь, «бабушкин чемодан» до ноющей боли оттягивал руки. И поплатилась за излишнюю суету… торопыжка. Добрела до Подольской улицы и сняла номер в первой же встречной ночлежке. В коридоре её тут же поспешил облапать какой-то купчина. Мерзость, явно принял за проститутку.

Первую ночь в столице к ней долго не шёл сон, и Нина Филипповна услышала, как в её комнатушку пытается кто-то проникнуть, тихо скрипит железякой по замочной скважине. Наглая рожа в картузе сделала вид, что ошиблась дверью. Натуральный громила. Мама любезная…

И снова в обоих инцидентах её выручил револьвер-спаситель. Но в его барабане имелось только три патрона. Знала бы Нина, как встретит её циничный г-н Петербург: ящик патронов на запас прикупила бы. Вот и вспомнился Фёдор Михайлович с его произведениями.

Осмотр нарядов и покупки на следующий день пришлось отменить. На Невском проспекте с утра собралась многотысячная толпа. От Мойки и до Александро-Невской Лавры колонна скорбящих горожан провожала в последний путь королеву цыганских романсов, «розу северных полей», всенародную любимицу – Анастасию Дмитриевну Бельцеву.