Читать книгу Демиург - - Страница 3

Нина Филипповна заняла место в скорбящей толпе на пересечении Невского проспекта и Троицкой улицы. Некий студент обратил внимание на миловидную брюнетку и уступил ей место с краю тротуара – самый выгодный для обзора наблюдательный пункт. Студиозус дышал в затылок и пытался завести разговор…

– Сударь, идите к чёрту, – шёпотом срезала ухажёра Нина.

За вереницей священнослужителей в золочёных одеждах, тройка лошадей тянула величественный белый катафалк, достойный египетской царицы. Шторы катафалка развивал ветерок, и Нина отчётливо увидела строгое и умиротворённое лицо королевы, окружённое алыми розами и белыми гвоздиками.

Траурная процессия скрылась за Знаменской площадью… Публика стала расходиться. Нина Филипповна бесцельно бродила по Петербургу кругами, напрочь забыв о сегодняшних планах: разведка нарядов и мод, закупка платьев и прочего добра в магазинах. Перед её глазами застыла эпическая картина: точёное лицо царицы в окружении цветов…

Опомнившись, передовая женщина бросилась к Подольской улице, чтобы схватить «бабушкин чемодан» из комнатушки и не возвращаться в это злачное место уже никогда. Она шесть часов бродила по Петербургу, изучала доходные пристанища, приценивалась…

Нина Филипповна выбрала пятиэтажный дом светло-жёлтого цвета с выпуклыми коваными решётками на мансарде. Над парадным входом располагался прямоугольный эркер с лепниной, где на уровне второго этажа ощерили пасти грозные стражи-львы. Первый этаж дома был столь щедро облицован грубым серым известняком, что, казалось, доходная крепость готовится держать оборону от монгольского нашествия. Тут и там на фасаде дома потрескалась штукатурка. Наружная часть здания не впечатляла, а внутренний двор оказался очень уютным. Располагалось новое жилище г-жи Чемадуровой на пересечении 4-ой Рождественской улицы и Греческого проспекта.

Нина сняла просторную комнату на третьем этаже с видом на двор – это достоинство, так как Греческий проспект оказался весьма бойким местом. В доходном доме имелась водопроводная система – ещё одно достоинство. В дальнем углу, за шторами с игривой голубовато-зелёной расцветкой, возвышалась «царь-ванна», которую можно было наполнить горячей водой из печки-бойлера. Рядом имелись, о чудо… ватерклозет! и умывальник. В другом углу возвышалась до потолка прямоугольная печь-голландка, облицованная белым кафелем. Два ореховых стула, кровать и письменный стол с дубовыми часами. Прелестная комната, жить можно.

Нина Филипповна с радости заключила договор сразу на полгода. Уплатила пятьдесят рублей скабрезной на вид хозяйке доходного дома с пустыми белесыми глазами и дородной фигурой. От ледника отказалась. На пользование прачечной и место на чердаке-мансарде для сушки белья согласилась, также уплатила за эти удовольствия всю сумму. Потолковать про место в дровяном сарае сговорились с хозяйкой через месяц.

На следующий день с самого утра вышла на променад-разведку на Невский проспект… к полудню она закончила наблюдения и отправилась за покупками. К вечеру Нина Филипповна обзавелась таким количеством доспехов современной дамы, что ей пришлось нанимать извозчика, дабы доставить драгоценные обновки к Греческому проспекту. Потом она ещё раз вернулась за покупками, снова взяла извозчика. Новенький кожаный чемодан, шляпки с перьями и без, восемь летних платьев (от простеньких до шикарных), перчатки, веера. Склянки с пудрой, помады, рейсфедер… и прочая необходимая дамская мишура и одежда. В мусорный бак улетела потрёпанная коричневая сумочка. Её сменил элегантный современный ридикюль чёрного цвета, кожаный, с позолоченными застёжками. Вуаля!

Санкт-Петербург вытянул из передовой женщины прорву денег уже на третий день пребывания… зато отныне Нина Филипповна Чемадурова навсегда рассталась с пресным образом «обыкновенной провинциальной дамочки».

Теперь можно смело идти на штурм. Сабли к бою. Г-жа Чемадурова выяснила, что редакция наиболее популярной газеты столицы «Слово Петербурга» находится совсем рядом – на Караванной улице. Тогда-то и состоялся легендарный первый визит суфражистки в редакцию отдела «текущей хроники».

Выскочив из здания, Нина Чемадурова, как стремительная молодая лань, понеслась по делам: закупать бумагу, письменные принадлежности, светильник… Первый день провела в библиотеке, тщательно штудируя «Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона». Также набрала себе горку газет, журналов. Новоиспечённую столичную штучку интересовали всего три слова: очерк, фельетон и заметка.

– Научный труд пишете? – с улыбкой поинтересовался у брюнетки библиотекарь, пожилой дедуся с абсолютно лысой головкой.

– Приключенческий роман, – отшутилась умница-суфражистка.

Спустя два дня и одну бессонную ночь, Ниночка написала требуемый материал. В очерке о современной молодёжи решила не мудрить, а с первых строк подражать стилю Гиляровского. В фельетоне Нина острым пером прошлась по нравам патриархального городка, используя мягкую иронию Чехова. В заметке лаконично поведала о траурной процессии, царственном лице усопшей в окружении роз; о почтенной тишине толпы на Невском проспекте, когда катафалк «медленной каравеллой» проплыл в сторону Лавры…

Когда случилось «второе пришествие» сумасшедшей суфражистки в редакцию газеты, то её визит вызвал целый переполох. Разумеется, Илья Ильич поведал давеча коллегам о «свирепой буре, потрясшей стены его скромного кабинета».

Прекрасная половина трудилась в редакции в количестве более чем достаточном, но репортёром ни одна дама не являлась. Стенографистки, телефонистки, регистраторши – все они имели отношение к важному отделу газеты под названием – секретариат.

Когда Нина Филипповна вошла в дубовую дверь «отдела хроники», то в коридоре сразу стали собираться сотрудники стайками… Все желали лично ознакомиться с работами брюнетки. Кто-то даже приоткрыл дверь и спросил у Осетрова дозволения присутствовать при «сцене Страшного суда». Илья Ильич прогнал наглеца.

Нина Филипповна сидела за одним из трёх столов, с напряжённым лицом глазела на «монбланы» бумаг, стакан с остатками прошлогоднего чая, на чёрную пишущую машинку «Ремингтон» и ожидала вердикт.

Осетров ещё не дочитал творения Нины Чемадуровой до конца, как дверь без разрешения распахнулась и в кабинет вошёл среднего роста господин в дорогом сером костюме, при бабочке, с пенсне на породистом носу и с пухлыми губами. Плотную бычью шею вошедшего обвивал до блеска накрахмаленный воротничок. Сперва Чемадурова решила, что этот мужчина, излучающий большими навыкате глазами теплоту и свет, – оперный певец либо артист. Как вдруг Нину осенило: Клим Дорошенко, фельетонист и главный редактор! Чемадурова даже привстала с места. Стиль Дорошенко был острым и нежным, как шмат малороссийского сала с перцем. Нине Филипповне нравились некоторые его фельетоны, но всё же для неё он был слишком бравурным.

– Сядьте вы ради бога, – рассмеялся Дорошенко и немедленно сам «по-американски» присел на край третьего стола.

Получается, нравы в редакции свободные, – подметила Нина, – это замечательно. Осетров поднял на главного редактора лукавые ореховые глаза, слегка пошевелил седыми свисающими усами, продолжил чтение. Дорошенко задорно болтал ногой, восседая на столе, и с улыбкой смотрел на суфражистку.

Через три минуты бумаги перекочевали в руки главного редактора. Нина приказала себе: «Да не волнуйся ты, будет!» И, разумеется, она стала волноваться ещё больше.

«Оперный певец» резво соскочил с края стола и уселся на стул. Когда Дорошенко читал опус суфражистки о нравах патриархального городка, дверь в кабинет распахнулась и в помещение вошёл ещё один визитёр. Грянула сенсация, достойная, если не первой полосы, то как минимум – небольшой статьи на второй странице. Клим Дорошенко остался сидеть на стуле, а вот Илья Осетров вытянулся солдатиком. Нина внимательно посмотрела на вошедшего человека.

Высокий господин, крепко сбитый, в чёрном костюме, при галстуке, с мужиковатым крестьянским лицом с хитринкой. Усы и бородка чёрные, а волосы на голове – седые. Нина именовала подобных господ: «молоко с дёгтем». Директор её женской гимназии Чудов имел такую же примету внешности. Гимназистки называли его: «Чудов-Юдов».

В кабинете мигом воцарилась аура деловой размеренности, сразу захотелось достать хозяйские счёты и начать щёлкать костяшками…

«Издатель газеты г-н Сычёв, – смекнула Нина Чемадурова и ещё раз встала. – Просветитель и меценат. Купец какой-то там гильдии. Кажется, выбился в миллионщики из крестьян. Водил дружбу с самим Чеховым!»

Г-н Сычёв бросил на симпатичную брюнетку острый взор. При этом его вороная левая бровь изогнулась дугой и Чемадуровой показалось, что в этих умных и цепких глазах застыл вопрос: «Поглядим, что за птица…»

– Садитесь, господа, – сказал издатель, – не будем тратить время на церемонии. Клим Михайлович, – обернулся он к главному редактору, – когда кончите: передайте, пожалуйста, мне.

Чемадурова обратила внимание: Сычёв ни одного лишнего слова не произнёс. Быстро уладил церемониальную чепуху и развернул ситуацию в нужное русло. Деловой человек. Ценит время и труд.

Дорошенко вскоре передал бумаги издателю.

– Клим Михайлович, дозвольте сесть, – произнёс Сычёв и прошёл к стулу, который занял главный редактор.

Дорошенко встал и заново «по-американски» уселся на край стола Осетрова, при этом никак не потревожив Илью Ильича и его скарб. Сычёв извлёк из нагрудного кармана старомодные очки в роговой оправе, с достоинством утвердил их на широкие крылья носа и взял стопку бумаг.

– В очерке и фельетоне очаровательной барышни я прочту первые абзацы, – зашелестел бумагами издатель Сычёв, – а вот заметку изучим полностью.

В кабинете воцарилась напряжённая пауза. Дорошенко стрелял по Нине весёлыми искорками из округлых глаз. Осетров хранил загадочную непроницаемость. Г-н Сычёв приступил к чтению заметки…

Передовой женщине надоело тревожиться, и она по-новой стала размышлять о довольно либеральных нравах газеты. Главный редактор и при хозяине не постеснялся утвердиться на столе фривольным манером. Видимо, гражданин Сычёв очень ценит гражданина Дорошенко.

Издатель закончил чтение и отложил бумаги.

– Илья Ильич, каково ваше мнение? – заговорил Сычёв.

– Есть отдельные моменты со стилем. Барышня порой, гм, чересчур насыщает текст яркими метафорами и оборотами. Однако, моё мнение в целом таково: «Мы все учились понемногу…» Словом Нина Филипповна владеет, язык чувствует. Недочёты и ошибки исправим.

«Разлюбезный Илья Ильич! – зарделась Чемадурова, – царь-рыбка ты моя седоусая!»

– Клим Михайлович, – продолжил опрос издатель.

– Расписываюсь под каждым словом коллеги, – улыбнулся старший редактор. – Барышня-репортёр – такого фордебоделя ещё не знавала столичная печать! Умоем господина Мещерякова, как Клеопатра Цезаря в термах.

Дорошенко и в повседневной речи, видимо, любил ввернуть в речь цветастости и зауми. Илья Ильич про меня сказал: «чересчур насыщает текст яркими метафорами», – насупилась Нина Филипповна, – гм, кто из нас двоих более яркими словами балуется: я или гражданин Дорошенко? Дискуссию можно открыть».

Пока передовая женщина отвешивала оплеухи обоим редакторам в размышлениях, издатель Сычёв, по-видимому, принял решение.

– Моё мнение такое: неплохо. Отдельные моменты – превосходно. Именно поэтому всё это совершенно не годится к печати.

Нина сейчас припомнила одно крепкое мужицкое ругательство. Что значит: «превосходно… совершенно не годится?» Что за парадоксы?

– Пётр Денисович, – расплылся в широкой улыбке Дорошенко, – смилуйтесь над барышней. На ней лица нет после ваших слов.

– Соль моих слов, Нина Филипповна… вы вскоре смекнёте, – Пётр Сычёв встал, слегка улыбнулся краями губ и приблизился к столу Нины. – Первые месяцы вы станете трудиться под надёжным крылом господина Осетрова. После поговорим и о вашей репортёрской деятельности. Вам необходимо узнать тонкости нашего дела. Ваше жалованье составит – тридцать пять рублей в месяц, также надбавки за сверхурочные. Успехов вам, Нина Филипповна. Не забывайте народную мудрость: «Труд кормит, а лень портит». Мы будем наблюдать за вами, делать выводы. Как говорят московские купцы: «Базар цену скажет». Всего доброго вам.

Пётр Денисович учтиво поклонился новой сотруднице и быстрым шагом вышел из кабинета.

Северная крепость взята. Виват, Нина Филипповна!

***

Пролетели первые две недели службы Чемадуровой под «надёжным крылом» г-на Осетрова в отделе хроники. Нине пока присвоили размытый статус «младшего репортёра». Должность с авансом. Мол, подрастёшь – станешь старшим. Однако в новеньком хрустящем удостоверении тёмно-синего цвета значилась иная позиция:

«Слово Петербурга»

Нина Филипповна Чемадурова

Собственный корреспондентъ

Окончательно сбитая с толку корреспондентка махнула рукой на все регалии и титулы и погрузилась в работу. Уже через три дня симпатичную брюнетку пригласил «на милую беседу» в ресторан «Кюбо» прожжённый репортёр Черемухин. Нина деликатно отказала ему. Девушки-коллеги из секретариата относились к ней с плохо прикрытым презрением. Видимо, завидуют, – решила Нина и тем успокоилась. Коллеги противоположного пола были гораздо приветливее. Угощали девушку сладостями, чирикали ей байки во время чаепития, галантно ухаживали.

Словом, эффектная суфражистка стала общим центром внимания в редакции и даже – «фееричным персонажем». Конкуренты из «Русского гражданина» изнывали от любопытства и, сидя за столиками ресторанов, расспрашивали «заклятых друзей» из «Слово Петербурга» о колоритной брюнеточке. Коллеги Нины Чемадуровой сообщали: мила в разговоре, не глупа, прелестная родинка на левой скуле (charmant!), характер – feu*! Особа скрытная, за душой явно прячет некую тайну…

* feu(франц.) – огонь.

Илья Ильич Осетров оказался подлинным учителем и наставником. Терпеливо и скрупулёзно погружал Нину в глубокие и мутные воды мира, который именуется газетным делом. Учил: «резать беспощадно лишние слова», из мириады навалившейся информации отбирать самое важное, конструировать слова в предложения правильным образом».

А спустя неделю он торжественно ознакомил Нину с высшей идеей газеты, которую почему-то пафосно обозначил британским словечком – «mission». Четыре столпа «печатного мироздания»: увлекать, развлекать, сообщать, чаровать. Мы делаем читателя соучастником события!

Ненужную информацию отсекать, излишнюю орнаментальность не применять. Качественная журналистика проста, как лубочная картинка. Лаконична, как выстрел. Свежа и прозрачна, как глоток ключевой воды.

Тут-то Нина Филипповна и споткнулась…

В десятом часу утра она взяла в руки свежий газетный номер (от которого до сих пор приятно пахло типографской краской) и задержалась взглядом на одной статье…

– Любезный Илья Ильич, а это… что это такое? – потыкала пальцем по бумаге озадаченная Чемадурова.

– В чём дело?

– Статья нашего журналиста, некий «мосье Трюффо», про убийство певицы Бельцевой.

– Замечательно, – улыбнулся Осетров и прервал работу, – так-так, что именно вас поразило, Нина Филипповна?

– Что за цветастые наипошлейшие словесные выкрутасы: «итак, мы можем, ничтоже сумняшися, довериться нашему властелину своего же разума и сделать Veredictum: злодейское умерщвление нашей ароматной «розы северных полей»: дело весьма запутанное. Чины нашей всемогучей сыскной полиции грызут, как усердные бобры (ну и метафорка!), граниты злодейской тайны, а результатов воз, как писал чудный инженер мысли и аллегории, баснотворец Крылов: и ныне там. В далёких «палестинах», до которых наши «пинкертоны» пока никак не доберутся…»

– Ну как вам слог, Ниночка? – почти хохотал Осетров.

– Но это же полностью противоречит вашим наукам, Илья Ильич! Да кто этот «мосье Трюффо» в самом деле?

– Имеется такой… творец, – темнил Осетров.

– Где имеется? Он наш сотрудник?

– Внештатный корреспондент.

– Допустим, внештатный, – упорствовала Нина. – Выходит, этим вольным птицам дозволено писать, как подвыпившим гимназистам?

Илья Ильич рассмеялся. Сравнение Нины ему понравилось, потому что сам он был выпускником реального училища. Циники-реалисты часто конфликтовали с гимназерами-идеалистами. Осетров припомнил драку в городском парке, когда один из «идеалистов» расквасил ему нос…

– Илья Ильич! Разве внештатники не подчиняются редакции?

– Имеются в нашем ремесле некоторые, м-м, журналисты, которые стоят выше всяких там требований, правил, рекомендаций…

– Что за гуси такие? Хоть бы про смерть всенародной любимицы не писал. Ему бы рецензии на пошлые оперетки стряпать.

– Пошлые оперетки, м-да, – задумался Осетров, – соль в том, что сей «мосье» наверняка что-то знает про убийство госпожи Бельцевой, но в своей статье он на эту тему не распространяется. Угум…

– Как это понимать, Илья Ильич?

– Довольно, Нина Филипповна, продолжим работу.

– Вот уж нет, – заупрямилась Чемадурова и почувствовала, как где-то внутри у неё зажужжала некая пчела, – что за «тайны мадридского двора»? Что может знать про убийство Бельцевой этот «мосье Трюффо» и почему он об этом не распространяется?

– Это надо у него спрашивать.

– В таком случае: я спрошу.

– Не надо, Нина Филипповна. «Мосье Трюффо» – личность опасная, почти инфернальная, – задрал палец ввысь Осетров, а затем приятным баритончиком пропел, подражая шаляпинским интонациям, – «на земле весь род людско-о-й».

После этих слов редактора настырная корреспондентка решила, что встретиться с «мосье Трюффо» – её первостепенная задача. Уж лучше бы Осетров не пел и не говорил про инфернальность – тогда бы Чемадурова, возможно, и оставила его в покое. А теперь – никогда.

– Я желаю встретиться с этим внештатником, – заявила передовая женщина.

– Любезная Нина Филипповна. Ваша встреча с ним не приведёт ни к каким результатам.

– Это ещё почему?

– Каким образом вы планируете разговорить «Трюффо»?

– Это уж моё дело, Илья Ильич.

– Ваши чары, Нина Филипповна, здесь… не помогут, – расплылся в ехидной улыбке Осетров.

– Илья Ильич, вы мой наставник, я вас очень ценю, но, пожалуйста, прекратите темнить и скажите мне, где я могу найти коллегу?

Редактор порядком притомился… упрямая подчинённая стала его раздражать. Безобразие, право слово.

– Этот «мусью» – господин довольно специфических вкусов. Самые искусные чары любой… распрекрасной суфражистки… разобьются о скалу его предпочтений.

Кажется, Нина разгадала этот ребус… передовой женщине всё-таки не двенадцать лет исполнилось – восемнадцатый год шёл.

– Илья Ильич, вы мне скажите: где плавает этот инфернальный кит? А сети для него уж я сама изготовлю.

Осетрову захотелось чаю с лимоном. Редактор похрустел пальцами и встал из-за стола.

– Почти каждый вечер этот гражданин трапезничает в ресторане «Медведь».

– Как я могу узнать его?

– Гладкий и скользкий, как блин. Примечательный субчик.

– Милейший Илья Ильич, рыбонька, скажите его полное прозвание!

Осетров всё-таки рассмеялся… эта юная чертовка умела растопить сердце, раздражение как рукой сняло.

– Иван Вавилович Самойлов.

– Душенька Илья Ильич, благодарю вас!

– И получите ваше первое репортёрское задание. Хотя бы с какой-то пользой время проведёте.

– Слушаю!

– В ресторане «Медведь» новшество – «американ бар». Несуразно высокие стулья у стойки. Разумеется, англосаксы додумались. Наверняка здесь имеется коммерческий расчёт. Чтобы посетители напивались как можно резвее и оскотинившись вконец, спускали за таковским баром всё до копейки. Понаблюдаете, запомните, запи́шите.

– Сделаю, Илья Ильич!

– Ради бога, не забудьте захватить в ресторацию вашу легендарную фотографическую память.

Осетров схватился за ручку двери, что-то припомнил и развернулся обратно.

– Важный момент, Нина Филипповна. Я не знаю, как в Московской губернии, а в богоспасаемом Петербурге… в одиночестве по ресторанам гуляют только кокотки, учтите!

– И передовые женщины, презирающие предрассудки!

Редактор Осетров «понунукал» и вышел из кабинета. Нина постучала костяшками пальцев по стеклу окна. «Кокотки нам без надобности, пёс с ними. Сделаем ход конём. Инфернальную личность мы захватим в полон иным трюком».