Читать книгу Демиург - - Страница 8

Немолодой господин в чёрном костюме и тёмно-красном галстуке. Плешивая голова, обвисшие щёки. Его лицо показалось Нине знакомым.

– Владимир Николаевич Карно-Мочаловский. Давеча я имел честь познакомиться с вами в «Вене», коллеги поспособствовали.

– Добрый вечер, – сдержанно улыбнулась Нина.

Журналист издания «Русский гражданин». Вчера он присутствовал в ресторане «Вена» – правда. Чемадурова вспомнила эти обвисшие щёки и грустные глаза старого мерина. Встреча с ним оказалась сейчас весьма кстати. Коллега не докучал Нине пошлыми комплиментами, был весьма учтив и приветлив. Вскоре журналисты присели за столик неподалёку от «американ бара» и между ними завязалась непринуждённая беседа.

– Зачем вам этот пошляк Самойлов? – с грустной улыбкой задал вопрос Карно-Мочаловский.

Нина Филипповна отшутилась и быстро перевела разговор на иную тему. Коллега с обвисшими щеками писал в «Русском гражданине», самом одиозном издании империи, делиться с ним информацией ни к чему. По-видимому, сей мерин всё же вознамерился «погреметь копытами» перед суфражисткой. Вскоре он направился к бару – заказать для Чемадуровой новый коктейль «Манхэттан». И тут Нина увидела, что судьба-разбойница даёт ей шанс: офицеры, две девицы-кокотки и один господин в чёрном фраке попрощались с тремя остальными персонажами: Рокамболем, ещё одним господином во фраке и полной дамой в «огуречном» платье. Двое «лишних» людей. Это препятствие можно преодолеть. Сабли к бою.

Не попрощавшись с плешивым коллегой, Нина Филипповна встала и решительной походкой приблизилась к пальме и столику.

– Господа, прошу искреннего прощения, дозвольте мне поговорить с Иваном Вавиловичем… наедине.

– Что ж, нам ведь в самом деле пора идти, Наденька, – улыбнулся пожилой дядечка с седой головой, – оставим Ванечку в таком приятном обществе и будем ему завидовать.

Однако «огуречная» дама окинула неприязненным взором точёную фигуру и рубиновое платье суфражистки и стала «держать оборону»:

– С чего это, Серж? Я не желаю покидать ресторан.

На выручку пришёл гладколицый Рокамболь. Он буквально пожирал цепким взглядом современную даму и с улыбкой произнёс:

– Надежда Францевна, признаться, я очень заинтригован.

– Фи! – проявила неудовольствие стервозная пышка и таки «сдала крепость», – идём, Серж. Адье, господин Самойлов.

Чёрный фрак и платье цвета огуречного рассола ушли к вестибюлю ресторана. Нина Филипповна с очаровательной улыбкой села за столик – аккурат напротив гладкой физиономии.

– Мы где-то встречались, – сузил миндалевидные глаза Самойлов, – Москва-матушка… кажется, театр Корша… Вы – актриса?

– Нина Филипповна Чемадурова, ваша коллега, Иван Вавилович. Собственный корреспондент газеты «Слово Петербурга».

– Наслышан про некую очаровательную суфражистку-репортёра, – улыбнулся бонвиван, рассматривая мальчишескую причёску Нины. – Но отчего ваше красивое лицо мне так знакомо?

– Мы уже беседовали с вами. Здесь же. «Ипполит Максимович». Ну как, припоминаете?

Иван Вавилович, разумеется, вспомнил. Его брови поползли вверх. Нина Чемадурова пристально наблюдала за собеседником… Рокамболь, стоит признаться, не растерялся. Фат в самом деле был заинтригован, но не напуган… не обескуражен. Он опустил брови вниз и покачал головой.

– Здравствуйте, Ипполит Максимович. Признаюсь: я в восхищении. Превосходный маскарад. Я сам обожаю подобные шалости, клянусь вам. Браво, браво, – постучал пухлыми пальцами по ладони Самойлов. – Но позвольте задать вопрос. Для чего вам, Нина Филипповна, потребовался тот спектакль?

Крепкий орех этот Самойлов. Ну я всё одно расколю его. И не таких «фундуков» щёлкали. Не затягивая дела, г-жа Чемадурова «вынула саблю» и без промедления «пошла в атаку»:

– Я знаю про ваши отношения… с социалистами.

Рокамболь рассмеялся и с умилением посмотрел на миловидную суфражистку, которая разыгрывала тут загадочную femme fatale.

– Почему вы так решили, голубушка?

– Во время нашего свидания в квартирке на Моховой, я сыскала в ящике вашего стола запрещённую литературу. Что будем делать, мосье Трюффо? – многозначительно произнесла Чемадурова.

– Если я читаю труды некоторых лидеров российских социалистов, это вовсе не означает, что сам я – социалист. Мы же с вами коллеги. Для работы мне необходимо «лопатить» разный материал, – с милой улыбкой проворковал Самойлов и развёл ладошки по сторонам.

Тактика Чемадуровой сыпалась с невероятной быстротой… сыщица надеялась сразить Рокамболя «убийственным фактом», а потом уже «по-настоящему» расспросить растерянного Самойлова обо всём по порядку. Нина в третий раз за вечер укусила себя за верхнюю губу и сообразила, что этим невольным жестом она явно выставляет собственную личность в самом невыгодном свете.

Засыпалась, дура! Разоблачительница ты никудышная, – «поплыла» сыщица к неведомым далям в мыслях.

– Нина Филипповна, – прервал неловкую паузу Рокамболь, – что вам от меня нужно? Оставьте ваши загадки и скажите мне прямо. Я вовсе не собираюсь мстить вам за маскарад, я не желаю звать городового, я не кусаюсь, в конце концов. Одарите меня искренностью.

Чемадурова выслушала фата и снова задумалась… «инфернальная личность» вёл себя как-то уж… слишком «по-мужски». Поглощал жадным взором вырез, с интересом пялился на родинку, буквально «раздевал» её своими живыми глазами. Пока Нина Филипповна отмалчивалась, Иван Самойлов успел отщёлкать пальцами пробегающему мимо официанту и обратился к нему с просьбой:

– Милейший, ещё одну бутылку «Клико» и горького шоколаду.

Чемадурова приняла решение: Рокамболь прав, темнить теперь ни к чему. Иначе: совсем засыплюсь.

– Я веду журналистское расследование обстоятельств смерти г-жи Бельцевой.

– Я уже догадался, – улыбнулся Иван Самойлов, разглядывая белые страусиные перья на шляпке Нины. – Зачем вам это, душечка?

– Разве вам не жаль всенародную любимицу?

– Невероятная была женщина, – согласился Рокамболь. – Но я уже предупреждал вас: дело это весьма тонкое. Можно крылышки опалить.

«Зайдём с другого фланга, – размышляла сыщица, – попробую его прижать блефом. Авось… что-нибудь да выясню».

– Иван Вавилович, зачем вы давали деньги Бельцевой? Двадцать пять тысяч рублей.

Бумага из тайника. «Мосье Подушкин» – 25 000 тыс. Репортёрша отчётливо вспомнила аккуратный гимназический почерк певицы. «Мосье Трюффо» – псевдоним этого фрукта. Что скажете, сударь…

– Помилуйте, голубушка, – расхохотался Рокамболь, – вас ввели в заблуждение. Раскрою вам одну свою тайну. Не то вы… держите меня за какого-то совершенно иного человека. Видите ли, Нина Филипповна, я не из тех людей, кто любит давать деньги. Я тот, кто любит их получать.

Чемадурова снова упёрлась в стену. Крепкий «фундук» попался. Его не возьмёшь дешёвым блефом и домыслами.

– Осмелюсь предположить, милая Нина Филипповна, что вам про меня поведали ещё немало всяческой чепухи. О моих пристрастиях, так? О моих тёмных делишках…

– Зачем же вы тогда хватали меня за подбородок, а? – напомнила этому хлюсту беседу в похабной квартирке мстительная Нина.

– Я всего лишь желал взбодрить своего нового дружка Ипполита, – мило улыбнулся Рокамболь, – только и всего.

– Мне нет дела до вашей личной жизни. Но меня крайне интересует всё, что касается убийства госпожи Бельцевой.

Придётся раскрыться ему. Риск, конечно. Но вдруг сей скользкий тип сможет приподнять завесу.

– В личных вещах убитой я нашла список с некими прозвищами… я желаю озвучить вам этих персонажей. Возможно, вы сумеете распознать некоторых людей.

– Милости прошу.

Официант поставил на белую скатерть плитку горького шоколада и бутылку «Клико». Как заправский фокусник извлёк пробку, разлил в два фужера тёмно-багряную жидкость, поклонился и оставил собеседников наедине. В дальнем углу ресторана оркестр затянул модную мелодию из оперетки «Весёлая вдова». Самойлов с наслаждением пригубил вина и с интересом уставился на очаровательную суфражистку-коллегу.

– Золотой петушок, – произнесла Нина Филипповна.

Миндалевидные глаза Рокамболя сверкнули искрами.

– Вы, милочка, в самом деле презанятная натура. Что за бумагу вам удалось разыскать? И где вы её нашли?

– Золотой петушок… – с нажимом повторила Нина, давая понять фату, что никаких подробностей изысканий сообщать она не намерена.

– Загадка ваша, – ухмыльнулся Рокамболь, – проще пареной репы. Золотой петушок – это золотопромышленник Рябченко. Он был горячим поклонником таланта госпожи Бельцевой.

– Рябченко проживает в Санкт-Петербурге?

– Мечется между златоглавой Москвой и столицей. Однако, если я не ошибаюсь, сейчас он отбыл за границу. Кажется, в Париж.

«Золотопромышленник Рябченко», – прилежно упаковала в пакгауз мозга добытую информацию Чемадурова.

– Мосье Подушкин, – тихим голосом произнесла Нина.

– Фабрикант Терентьев, – ответил Самойлов, пригубил «Клико» и с великодушием посмотрел на сыщицу. – Ещё один обожатель Бельцевой. Жертвовал ей крупные суммы на благотворительность.

– Бельцева собирала деньги на благотворительность?

– В том числе, – усмехнулся Рокамболь.

«Держала связь с социалистами…», – припомнила Нина допрос сего бонвивана в доме на Моховой улице.

– Но отчего Терентьев – «Мосье Подушкин»?

– Это его прозвище в узких кругах. Николай Поликарпович владеет фабриками в Иваново-Вознесенске. Ткацкая промышленность, знаете ли: ситец, парусина, лён.

– Где он проживает?

– В Москве-матушке. В столице Подушкин бывает наездами.

Значит, «Подушкин» – фабрикант Терентьев, гм…

– Окунь пучеглазый, – озвучила Нина третье прозвище.

– Пучеглазый, – расхохотался Рокамболь, – стоит отдать должное покойнице. Чувство юмора у неё было отменное.

– Кто же это?

– Подозреваю, что окунь – господин Кауфманн. Милейший старик и преданный поклонник Анастасии Дмитриевны. Владимир Викентьевич проживает в Санкт-Петербурге. Миллионщик – факт. Имеет несколько заводов на Урале и в Сибири. Похаживает на сеансы к Багаеву. Здесь у нас – на Поклонной горе. Знаете про этот притон?

– Нет. Что за притон? Кто такой Багаев?

– Строит из себя мистика, – скривил губы Самойлов. – По сути, сей оккультист – пошлейший интриган и шарлатан. Несколько лет назад он начинал свою деятельность в столице с врачевания. Восточные травы и прочая… зелёная дрянь. Имел два судебных разбирательства… потом он сбежал за границу. Два года назад вернулся, скандал с его именем поутих, и вот… благоволите. Отныне он у нас – мистик и демиург. Ха-ха! Глупости несусветные, азиатчина какая-то. Однако Семён Багаев сумел завоевать расположение некоторых влиятельных господ. Кауфманн к нему ходит. Банкиры всякие, гм… прочие воротилы. И даже главный редактор вашего издания! О боже, господин Клим Дорошенко, легендарное перо русской журналистики, и тот купился на восточные сказки пошляка-азиата.

– Кауфманн – пучеглазый?

– О, да, – рассмеялся Рокамболь, – натуральный окунь.

– Значит, я могу встретить его на мистических сеансах Багаева?

– Милочка, вы – современная женщина! Какая очаровательная у вас причёска. Belle émancipation! Умоляю вас… поберегите сознание. Не стоит ходить на сеансы к Багаеву. Глупости средневековые. Хотя, знаете ли, этот коварный азиат очаровал даже двух великих князей. Оккультист презренный. Остерегайтесь его, милочка. Сглазит он вас…

«Окунь пучеглазый» – заводчик Владимир Викентьевич Кауфманн. Сыскалась ещё одна нерусская фамилия, гм…

– Глаза, конечно, любопытное творение, – начал вещать Самойлов. – У меня, к примеру, – большие миндалины. Ваши глаза – прелесть, Нина Филипповна. Чрезвычайно выразительные карие изумруды! Они словно зовут тебя в неведомые дали, charmant! А вот у хама Васеньки Бобрыкина, к слову сказать, выпуклые. Ещё один окунь, ха-ха. Хотя Бобрыкин скорее акула. Гм, нет. Он совсем растерял личность, дружит с Бахусом последний год. Васенька – не окунь и не акула. Он… знаете кто…

– А Бобрыкин являлся поклонником госпожи Бельцевой?

– Как вы говорите, поклонником? М-да, знаете ли. Наш бретёр был восторженным почитателем Анастасии Дмитриевны, но, кажется, давно. Ещё до японской войны. Потом он остыл к её талантам и переключился на своего нынешнего единственного дружка – синьора Бахуса. А четыре года назад, помнится, он шикарные корзины цветов дарил Бельцевой. Ни одного концерта в Санкт-Петербурге не пропускал и даже несколько раз катался в «златоглавую» на её выступления.

– Почему же он остыл к талантам певицы?

– Перегорел, возмужал, знаете ли. Возможно, остепенился… право, в точности я не знаю причину его охлаждения к Бельцевой.

– Может такое статься, что «пучеглазый окунь» – это Бобрыкин?

– Я всё же склоняюсь к Кауфманну, – улыбнулся Самойлов. – Ну что, милейшая Ниночка, прозвища кончились? Или я могу быть ещё чем-либо полезен вашей колоритной личности?

– Последняя персона – «кит морской».

– Кит, гм… – задумался Рокамболь, – что ж, здесь я бессилен. Очень туманно. Морской кит… нет, увольте. Не могу ничего сказать.

– Я хочу вернуться к Василию Бобрыкину, – задумчиво произнесла Чемадурова. – У него в самом деле… чрезвычайно выпуклые глаза.

– Ну это вы глазища Кауфманна не видели, – произнёс Рокамболь и снова приложился губами к вину.

– Как бы мне встретиться с Василием Бобрыкиным?

– Вы твёрдо в этом уверены? – усмехнулся Самойлов. – Помните, какой скандал он закатил? Жалкий и несчастный бретёр… мне кажется, что попойками и жутким поведением он глушит в душе некую тоску, м-да. Также я хочу вам сказать, милочка, что Бобрыкин – отставной офицер, прекрасный стрелок и довольно бесстрашный персонаж. Участник русско-японской войны. Ваши фокусы с револьверчиком… могут закончиться при общении с ним плачевно, учтите.

– Я попробую найти подход. Как мне сыскать Бобрыкина?

– Неугомонное вы создание, – улыбнулся Рокамболь. – Хорошо, голубушка, я помогу вам. Чему быть… того не миновать. Quid est esse est esse! Сейчас я отлучусь на несколько минут. Загляну, pardon, в туалетную комнату, а потом… совершу звонок. Метрдотель сего заведения – мой добрый приятель. В его комнате имеется аппарат. Не скучайте.

Самойлов ушёл, а у Нины совсем пересохло горло. Она отломила от плитки чёрные кусочки, стала поглощать горький шоколад и пить «Клико» маленькими глотками. Удивительный Рокамболь с каким-то изяществом и поразительным всезнайством раскрыл три персонажа из «списка». Что мы имеем в итоге… золотопромышленник Рябченко. Уехал в Париж. Хм, пусть гуляет пока. Фабрикант Терентьев-Подушкин. Проживает в Москве. Пусть проживает. Возможно, ещё увидимся с ним. Заводчик Кауфманн – тут горячо. «Окунь пучеглазый» живёт в Петербурге, ходит на Поклонную гору к мистику Багаеву. Туда же наведывается и Дорошенко. Надеюсь, что Клим Михайлович посодействует мне в вопросе рекомендации…

Бобрыкин. Оказывается, в недавнем прошлом ещё один поклонник госпожи Бельцевой. Ещё один «окунь». Опасный тип, жуткое хамло. Но не станет же он хамить даме, гм…

Рокамболь вернулся к столику, сел на стул и одарил собеседницу и коллегу обворожительной улыбкой.

– Василий Андреевич изволят прохлаждаться у себя на квартире. Они хандрят. Я договорился с ним. Бобрыкин готов принять «прелестную гостью».

– Вы телефонировали ему на квартиру?

– Разумеется.

– Но ведь… вы с ним в конфликте. Какими жуткими оскорблениями он поносил вас. Разве вы… забыли обиду?

– Пустяки, – махнул ладошкой фат, – я не сержусь на Васеньку. Мы с ним игроки… частенько пересекаемся за зелёным сукном. Он – герой войны, бывший офицер. Надеюсь, герой не обидит очаровательную даму в рубиновом платье, но всё же, Нина Филипповна, будьте с ним вежливы. И тогда Васенька ответит вам взаимностью.

– Где он проживает?

– Шикарный дом. Улица Гоголя, двенадцать. Швейцар ждёт вас. Он подскажет апартаменты Василия Андреевича. Хочу напомнить также, что Бобрыкины – это весьма знаменитая фамилия… не обижайте Васеньку, прекрасная амазонка, умоляю вас.

– Иван Вавилович, – пролопотала Чемадурова, – вы оказались… очень любезным собеседником. Я не знаю, как вас благодарить. Мерси…

– Не стоит благодарности, – растаял коллега и вдруг моментально сменил маску на своём гладком лице.

Милого фата сменил небольшой, но довольно опасный зверёк. Что-то вроде бурого самца-росомахи, который крадётся по таёжному лесу в поисках пищи.

– Нина Филипповна, на прощанье хочу сказать вам следующее… я очень весёлый и лёгкий человек, люблю и ценю игру. Когда меня гладят по шёрстке, – я урчу от удовольствия. Но когда на меня наводят холодное дуло револьверчика, – я нервничаю. И могу поцарапать. Я рад, что помог вам, говорю это искренне. Давайте будем дружить.

– Давайте, кхм, – промямлила смущённая Чемадурова. – Извините за тот дурацкий маскарад. Это была неудачная шутка.

– Я не в обиде, – широко улыбнулся Самойлов, и гладкий блин его лица вернул прежнюю маску фата.

– Ах, да. Ещё пару вопросов, Иван Вавилович.

– Слушаю вас, прекрасная амазонка.

– Каково ваше мнение о графе Виттеле?

– Вы не перестаёте меня удивлять, Нина Филипповна. Видимо, вы решили взять в оборот всех страстных поклонников убиенной Бельцевой. Браво, браво.

– Так что скажете про графа?

– Слабачёк наш граф, извините меня за резкость, – мило улыбнулся Иван Самойлов. – Буковки накропал на «Манифесте» и в кусты… большая политика не милостива к трусам и ренегатам, знаете ли.

– Он может быть причастен к преступлению?

– Несомненно, – понизил голос Рокамболь. – Ровно… как и прочие персонажи из вашего списка. Не так ли?

– Да… видимо, так, – вздохнула сыщица. – Позвольте откланяться, Иван Вавилович. Поспешу на улицу Гоголя.

– Передайте мой горячий привет Васеньке.

На пересечении Невского проспекта и Большой Конюшенной улицы Чемадурова поймала пролётку.

– Милейший, отвези меня на улицу Гоголя, – велела сыщица, сев на мягкое сиденье, – только не спеши. Давай-ка прокатимся по набережной Мойки, доедем до Марсова поля, а потом снова по набережной к улице Гоголя.

– Рупь с полтиной, – ответил невозмутимый ямщик с прямой, будто жердь, спиной.

Нина Филипповна снова прикусила себя за верхнюю губку. Она уже знала, что в вечернее время извозчики задирают цены, но такой жуткой наглости не ожидала. Недавно днём за два рубля доехала до Каменного острова, а сейчас от Большой Конюшенной, пусть и кружным путём, но всего лишь до улицы Гоголя… рупь с полтиной! Вчерашняя провинциалка сообразила: прежде чем плюхаться на сиденье необходимо сторговаться по цене. Торопыжка несчастная. Однако нынче она была в образе femme fatale, мелочиться не стоит.

– Трогай, кровопийца.

– На улице Гоголя… где выйти желаете, барышня?

– Дом двенадцатый.

– По нумерам я не знаю. Примету дайте, вывеску какую. Ресторация «Вена», булочная филипповская, Исаакиевский скверик.

– Довези уж… там я сама разберусь, – ответила Нина Филипповна, припоминая весёлую попойку в «Вене».

Возница крякнул в седую бороду, потревожил вожжами лошадей и пролётка, заскрипев колёсами, выехала на Невский проспект. Яркий свет неоновых вывесок, грохот автомобилей, почтенная публика, вереница пролёток, тонкие ножки столбов электрического освещения, помпезные ореховые макаронины полукруглой колоннады Казанского собора, нити проводов. В сторону Знаменской площади скрежетала по рельсам конка, которую тянули двое гнедых рысаков. На империале конки разместились рекламные надписи: «Милка шоколадъ, СЮШАР, шоколадъ Вельма».

Столица империи жила обыкновенной праздной жизнью, как будто никаких социальных потрясений в государстве в помине не было… тут же, словно опровергая смурные размышления корреспондентки, со стороны Александровского сада показался лихой казачий разъезд, заскочивший на Невский проспект и сотрясая душный июльский воздух цокотом копыт. Пролётка свернула на набережную реки Мойки. Сыщица стала паковать в пакгауз мозга собранную информацию.

«Петушок» – золотопромышленник Рябченко. «Мосье Подушкин» – фабрикант Терентьев. «Пучеглазый окунь» – заводчик Кауфманн. Ходит на Поклонную гору. Азиат и мистик Семён Багаев. Туда же ходит главный редактор Клим Дорошенко… идём далее. Ещё один «окунь» – Василий Андреевич Бобрыкин. Когда-то – преданный поклонник г-жи Бельцевой, корзины цветов ей дарил. Вспомнилась грандиозная плетёная посудина, которую приволок старик из чулана. С правой стороны показался зелёный купол и золотистый крест Спасо-Конюшенной церкви… «Вскоре пролётка развернётся у Марсова поля и доставит меня на улицу Гоголя». Нина стала тревожиться. Она вспомнила наглую физиономию бретёра и никак не могла выстроить тактику беседы с этим скандалистом. А между тем, «певучая карета» неумолимо несла её в гости к отставному гвардейскому офицеру. Сама напросилась. Да ещё и без дозволения начальства. Первое железное правило журналистского расследования: никаких самочинных деяний…

Ерунда, – решилась Нина Филипповна, – визит к хаму – крохотное отклонение от пути… пустая формальность. Однако же, поговорить с этим давнишним поклонником Бельцевой стоит.

Помпезный дом с затейливой лепниной и аркой. «Бобрыкины – это знаменитая фамилия». Важный швейцар в зелёной ливрее, с пышными седыми бакенбардами, милостиво встретил юную гостьюшку и проводил очаровательную дамочку на второй этаж. Старик настойчиво постучал в массивную дубовую дверь, обернулся к девушке и каким-то совершенно похабным манером подмигнул Нине Чемадуровой… дверь отворилась. В полутьме проёма возникла знакомая фигура: могучая грудь, обёрнутая в шёлковую белую рубашку, гвардейские штаны-галифе, босые ступни хама и бретёра облегали какие-то нелепые войлочные калоши с задранными кверху заострёнными носами. Кудлатые чёрные волосы, выпуклые глаза, острые усики. На мятых щеках – щетина. Запах перегара. Главная деталь внешности хозяина квартиры – его левая рука была плотно перемотана белой материей и подвязана к широкому плечу. На повязке наблюдалось пятнышко засохшей крови. Швейцар деликатно крякнул и коротенькими шажочками засеменил на лестницу… вниз. Владелец обаятельного лица невозмутимым взглядом изучал гостью в рубиновом платье с открытым вырезом. Мальчишеская причёска слегка обомлевшей Нины привела его, видимо, в восторг. Он звонко цокнул языком, будто лошадь зазывал.

– Желтобилетная? – хриплым баритоном поинтересовался буян, порывисто развернул могучую и высокую фигуру и здоровой рукой сделал широкий гостеприимный жест, – заходи…