Читать книгу Демиург - - Страница 6

Нина Чемадурова расправила бумагу. Ровный аккуратный почерк, как будто прилежная гимназистка писала…

1. Золотой пѣтушокъ – 15.000

2. Гр. В. – 35.000 увы, но кажется, всё…

3. Окунь пучегл. – 15.000

4. Мосье Подушкинъ – 25.000 умничка

5. Китъ морской – 10.000 можетъ болѣе

ровно 100 тыс.

Ахъ, милый графъ-временщикъ. Что же вы право, любезный…

Сыщица повернула голову к хмурому сторожу.

– Никитич, миленький. Не из-за этой ли бумажки убили Анастасию Дмитриевну?

– Чего там?

– Прозвища какие-то непонятные.

– И чего дееть будем? – растерялся сторож.

– По закону – в сыскную полицию надо снести.

– Кхм, – откашлялся Федот Никитич.

– Хотя… вот чего. Бумага эта опасная. Забудь обо всём и сожги её.

Нина скомкала листочек и протянула улику сторожу. Федот Никитич спалил бумажку на кухне, в печке, прямо при сыщице… огонь уничтожил драгоценную информацию, но в пакгаузе мозга, тот самом, который уже хранил в себе много прочих данных, отныне навеки осели и эти прозвища с цифрами.

– Благодарю тебя, Федот Никитич. Вечер на дворе. Я пойду.

– Бывай, милая. Я тоже вскоре уйду отседова, с концами.

– Особняк заберут наследники?

– Едут уже… из Орловской губернии. Настасья Митривна то – сама из крестьян. Вот так подарочек им свалился. Продадут они небось домик. К чему чёрному люду ошиваться тут при самых почтенных господах.

– Госпожа Бельцева – крестьянка? – поразилась Чемадурова.

– А как же. А ты, доченька, не забывай меня. Глаза у тебя бойкие, ум хваткий. Сердцем чую: своё возьмёшь. Я к себе в домишко возвертаюсь. За Вологодско-Ямской слободой деревушка имеется – Княжево. Слыхала небось? На Чеховской улице моя халупка находится. Там меня всяк знает и завсегда подскажут тебе. Прознаешь чего – уважь. Зайди на чаёк, снова покалякаем.

– Спасибо, Никитич. Как прознаю – обязательно навещу тебя.

– Чеховская улочка, запомнила?

– Любимый писатель, – улыбнулась Нина, – как позабыть.

Чемадурова раскрыла ридикюль и вытащила кошелёк.

– Возьми два рублика, Федот Никитич, в благодарность.

– Ещё чего. Ишь, миллионщица. Беда с этими грамотными. Иди…

– До свидания, милый Никитич!

– Ох, память моя стариковская. Ещё забыл помянуть приключение. Два дня назад сталось. Я почти весь день по городу ходил, только из этой треклятой каталажки выбрался, делов накопилось. К вечеру вернулся: э-э-э, милая, что-то не так. Я на второй этаж. В комнате Настасьи Митривны – ералаш. Явно кто-то шустрил. В соседней комнате замок взломан. Там сейф стоит хозяюшкин, вскрытый. Небось, все денежки утащили.

– Деньги они искали, Никитич… или эту бумажку, что мы спалили с тобой. Вот в чём вопрос.

– Может быть, бумажку. Сейф для отвода глаз бомбанули, громилы поганые. Я ить говорю: в партаментах хозяйки совсем ералаш был.

– Сыскной полиции доложил о краже?

– Будет с меня. И какой толк? Денег и хозяюшку не вернёшь. Да и не хотелось снова в каталажке прохлаждаться.

– Верно решил, милый Федот Никитич, – продолжала уничтожать конкурентов Нина Чемадурова.

Сыщица уже хотела прощаться, как вдруг её осенило:

– А как же антрепренёр, Никитич? Он ведь… наверняка был очень близким для госпожи Бельцевой человеком. Где я могу сыскать его?

– В Москве, – усмехнулся старик, – на родину уже умотал, сердяга.

– Сыскные допрашивали его?

– А то ж. Цельный денёк вместе со мной прохлаждался в участке.

– Выходит, его отпустили? Ничего не знает, ничего не ведает?

– Выходит так, – вздохнул сторож.

– Ну, бывай, Федот Никитич. Чеховская улица, я помню.

– Прощай, девонька. Храни тебя бог.

Когда вышли из сеней на деревянное крыльцо, старичок напоследок пробурчал сыщице напутствие:

– Ты, голубка, клювом рой землю, если желаешь, но про себя всё же не забывай. Настасью Митривну не вернёшь, а тебе ещё жить да жить. Раз хозяюшку убили столь подло, – значит враг у неё силён. Такую известную дамочку не пощадил. А тебя и подавно не пожалеет.

Корреспондентка прошлась по Сквозному проезду, остановилась на месте, оглянулась на «берлогу медведицы». Тёмно-дубовые доски фасада особнячка Бельцевой почему-то напомнили сейчас Нине её собственный домишко в Клину; утопающий в сирени, с мезонином, зелёный, с резными наличниками… на самом краю городка Клин, рядом с железнодорожной станцией, где служил жандармом покойный родитель. В её ушах зазвучал затяжной паровозный гудок… потом Нина отчётливо услышала лязганье вагонов: звуки детства и юности.

Начинающая журналистка переполнилась страстями… как писали в газетах: «с чувством глубокого возмущения…» Чемадурова даже топнула ногой. Что за дичайшая несправедливость в самом деле? В этом особняке погибла всенародная любимица. Поклонники несут букеты цветов к дому Бельцевой, но никому дела нет до загадочных обстоятельств её смерти. Как будто они даже рады такому исходу событий. Лишний повод впасть в новомодное течение – декаданс. Смерть, как мистическое таинство, как спектакль. Мама любезная, какая мерзость и глупость: навалить горочку сорванных растений в память об усопшей Шахерезаде и пойти пить кофе по заведениям. Хвастун и пошляк смастерил статейку… поиграл словами словно пьяный музыкант в никудышном оркестре.

Нина Филипповна снова припомнила тот сон: точёное лицо царицы из катафалка в окружении цветов, Невский проспект, безмолвная толпа. «Разузнай, сыщи, действуй». Бельцева мертва, но её спокойное лицо, там, в катафалке, на самом деле… вовсе не спокойно. Убитая женщина вопиет, требует, умоляет.

На Каменноостровском проспекте Чемадурова забралась на первый этаж конки, оплатила кондуктору проезд (пятачок), и пара вороных коней с грохотом понесла журналистку к Петропавловской крепости… сыщица сидела на жёсткой деревянной лавке, её голова тряслась во все стороны, как у китайского болванчика. Нина пристально смотрела на ярко-жёлтый букет в руке юноши в гимназической фуражке и вспоминала бессмертные строки британского драматурга: «есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…»

***

Ванна наконец-то наполнилась тёплой водой и пузырчатой пеной. Нина Филипповна закрутила кран, скинула зелёный халатец на паркет. В полумраке сверкнула точёная фигура юной прелестницы: стройные ноги, ягодицы, хрупкие плечи. Современная дама с наслаждением погрузилась в ванну. Белые барашки приятно щекотали кожу. Журналистка предалась размышлениям…

Итак, по порядку. Имела массу влиятельных поклонников. При этом держала связь с социалистами. «Сие преступление наверняка останется нераскрытым…» Далее – милый особнячок на Каменном острове. Что мы сыскали там? Бельцева наняла охрану, понимала: ей угрожает опасность. Корзина с цветами… карлик-убийца… восточные сказки какие-то, однако не будем относиться к данной версии свысока. Двое бездарных церберов до сих пор кормят вшей в каталажке. Нерусская фамилия. Некие громилы намедни «бомбанули» сейф и устроили «ералаш» в комнате певицы.

Теперь: «список Бельцевой». Золотой петушок (15 тысяч), гр. В. (35 тысяч), пучеглазый окунь (15 тысяч), Мосье Подушкин (25 тысяч), морской кит (10 тысяч). Ровно 100 тысяч рублей. При этом: гр. В. – «кажется всё», мосье – «умничка», кит – «может более».

И последнее: «Ах, милый граф-временщик. Что же вы право…»

Милый… граф-временщик… Нину Филипповну осенила догадка. Она так поразилась, что резко приподнялась. Потоки тягучей пены сползли с шеи, показались два бугорка её грудей с рубиновыми венцами, которые ещё помнили жаркие поцелуи убитого возлюбленного.

«Милый граф-временщик» – это же сам граф Виттель, не так давно добровольно ушедший в отставку!! Гр. В. (35 тысяч) – «кажется всё». Отец «Манифеста 17 октября», дарователь долгожданных прав и свобод. Столь нещадно критикуемый справа – за либерализм. И не менее беспощадно критикуемый со всех прочих сторон – за трусливую нерешительность и крайне слабую политическую волю.

Сергей Юрьевич Виттель – вот так улов. Истинная «царь-рыба»!

Виттель – нерусская фамилия, которую помянули господа сыщики в комнате Бельцевой. Хоть и бывший премьер-министр, но особа в любом случае влиятельная. Копать под такую фигуру – дело деликатное. Так вот почему следствие по раскрытию убийства г-жи Бельцевой затянулось. Как сочинил гладкорожий трепач в своей наипошлейшей статейке: «воз и ныне там. В далёких «палестинах», до которых наши «пинкертоны» пока никак не доберутся…»

Пардон, господа. «Мосье Трюффо» – репортёр Самойлов, пошляк и пустозвон. В «списке Бельцевой» имеется: «мосье Подушкин». Два мосье: Трюффо и Подушкин. Нину снова сразила молния сообразительности.

Трюффо – это же «Труффальдино из Бергамо». Слуга двух господ! Он недвусмысленно раскрывает псевдонимом свою личину: игрок, пройдоха и плут. «Спаситель России». Пишет и в нашей газете «Слово Петербурга», и в реакционном «Русском гражданине» князя Мещерякова. Двуликий Янус… скользкий хамелеон… «личность опасная, почти инфернальная». Запрещённая книжка в ящике стола.

Нина Филипповна снова ушла под слой пузырчатой пены по голову. Набрала целый воз информации – превосходно. Теперь надо подумать, каким образом донести этот град сенсаций до Осетрова. Вывалишь на него полностью весь возок – поранишь Илью Ильича. Недоговоришь что-то важное: себе в убыток. Надо ведь «пробить» дозволение у Дорошенко на репортёрское расследование…

***

Новинка в ресторане «Медведь»

Высоченные стулья у стойки. Посетители знаменитого

ресторана на Большой Конюшенной улице могут теперь

испить крепких напитков в непосредственной близости

от буфета. «Американ бар», по сообщению нашего коррес-

пондента, пока не пользуется популярностью. Сидеть на

столь жёстких и высоких сиденьях – в диковинку нашим

доморощенным выпивалам. Она предпочитают «освежить

горло» по старинке – за столиками.

Чемадурова зарумянилась и положила свежий газетный номер на стол. Осетров с улыбкой посмотрел на подчинённую.

– За первую заметку у нас принято «ставить спрыск». Однако, так как вы, драгоценнейшая Нина Филипповна, прекрасное исключение в нашей братии, то коллеги приняли мудрое решение: сами спрыснут вашу первую заметку в газете. В конце рабочего дня не спешите уходить. Вы, милочка, просто обязаны испить хотя бы один фужер шампанского.

– Благодарю вас, Илья Ильич.

Осетров покачал седыми свисающими усами и погрузился в работу. Вездесущий репортёр Бруд давеча принёс много материала. Чемадурова выпрямила спину и ударила пальцем по букве «Т» на чёрной пишущей машинке «Ремингтон». Раздался визг литерного рычага. Редактор поднял ореховые глаза на корреспондентку, так как сообразил, что неугомонная девица желает задать ему очередной деликатный вопрос.

– Илья Ильич. Вы говорили с главным редактором Дорошенко про моё журналистское расследование?

– Был разговор, – вздохнул Осетров. – Ныне у вас знаменательный день, Нина Филипповна, я планировал побеседовать об этом завтра, но вижу, что сегодня я от вас не отделаюсь.

Осетров встал со стула и принялся накручивать размеренные шаги под настенными часами с позолоченным маятником.

– Смею утверждать, что мнение нашего главного редактора Клима Михайловича Дорошенко по вопросу утверждения вашей личности на должность собственного корреспондента оказалось решающим. Так что цените сей факт, Нина Филипповна, и будьте ему признательны.

– Я всем признательна, Илья Ильич. И вам, и Климу Михайловичу Дорошенко, и господину Сычёву.

– Вот-вот… подбираемся к главному, – Осетров замер на месте и метнул на Чемадурову острый взор. – Знаете ли вы, что такое цензура?

– Илья Ильич! – обиженно протянула корреспондентка.

– Жанр журналистского расследования – это скользкая тропа. Со множеством препятствий и терний. Про авторитет и признание мы уже говорили. Что такое цензура вы понимаете. А знаете ли вы, драгоценная Нина Филипповна, что такое: «временные правила», «предостережения»?

– «Временные правила»… догадываюсь, – нахмурилась передовая женщина, – в Российской империи нет «закона о печати».

– После «Манифеста» закон стал зарождаться, но по факту работать стало ещё сложнее. Приведу пример. До 1905 года у владельца нашей газеты не было ни одного судебного разбирательства по поводу изданий «Слово Петербурга», «Слово Москвы». А за последний год господин Сычёв имел уже два уголовных процесса. Едва удалось избежать третьего. Такая вот… «свобода слова». У нашей газеты в настоящий момент имеется в наличии два «предостережения» от властей. Третье «предостережение» – «Слово Петербурга» закроют. Миллионные вложения, наша прекрасная дружина единомышленников… читательская аудитория, заработанная кровавым потом. Всё… коту под хвост.

– «Манифест 17-го октября» – ширма, пустышка, – разочарованно протянула Чемадурова, – понимаю, Илья Ильич, теперь… понимаю.

– Газетное дело, любезнейшая Нина Филипповна, это тончайший механизм, – Осетров ткнул пальцем на позолоченный маятник за спиной, – как настенные часы. Журналист – тот же часовщик, ювелир, мастер. На многочисленных редакторах газеты: огромная ответственность. А теперь суммируйте, милочка, все ответственности вместе взятые, и вообразите, какой груз ложится на плечи… главного редактора Дорошенко! Это он с виду такой весельчак и хохмач, острое перо русской журналистики. За окулярами его пенсне: два бездонных моря, которые переполнены болью и страхом.

Корреспондентка задумалась, припомнив лучистые глаза «оперного певца». Спорить с наставником сейчас было совсем ни к чему, но Нина Филипповна, неожиданно даже для самой себя, возразила Осетрову:

– Илья Ильич, дозвольте реплику. Я осознаю груз ответственности главного редактора, но осмелюсь заметить, что «бездонные глаза» Клима Михайловича вовсе не наполнены болью и страхом.

– Дорошенко – чудесный артист, Ниночка, – рассмеялся Осетров, – с годами он основательно вошёл в роль «лучезарного маэстро». Здесь я соглашусь. И всё же… поверьте словам матёрого газетчика, уважаемая госпожа Чемадурова. Я плаваю в глубоких водах печатного дела третий десяток лет и много знаю о нашем ремесле. Для того, чтобы трудиться на должности главного редактора, нужны стальные нервы, несгибаемая воля и талант управителя. Творческий коллектив – это такое болото страстей человеческих; амбиций, обид и коварства. Так что господину Дорошенко завидовать не стоит. Признаюсь вам со всей откровенностью: на данный момент я весьма доволен своей должностью. И я очень сомневаюсь, что у меня получилось бы руководить редакцией нашей газеты столь искусно, как это делает Дорошенко.

«Ну прямо сейчас можно памятник отливать из бронзы», – съязвила про себя Чемадурова.

– Так что с журналистским расследованием по поводу загадочного убийства госпожи Бельцевой? – вернула редактора с «небес на грешную землю» подчинённая.

– Всё не так плохо, как вам могло показаться.

– В самом деле? – произнесла Нина с некоторым недоверием.

– Клим Михайлович Дорошенко настоятельно просил передать вам следующее: он ценит ваш труд; он не сомневается, что со временем из вас получится замечательный репортёр. Но! В нашем ремесле, особенно в жанре «журналистского расследования», нужна чрезвычайная тонкость и осторожность. Неправильное движение, неосторожное слово, неверно заданный вопрос респонденту – смерть газеты. Напомню вам: у нашего издания на данный момент два «предостережения»!

– Так что же… Клим Михайлович не дал дозволения?

– Не совсем так. Если вы желаете заняться следствием по делу г-жи Бельцевой, то отныне, Нина Филипповна, вы должны придерживаться строжайших правил. Первое: любые действия вы обязаны согласовывать со мной. Никаких самочинных деяний. После: я разговариваю с главным редактором. Дальше работаем по обстоятельствам. Второе: Дорошенко вскоре также проведёт с вами инструктаж. И третье: если вы, любезная Нина Филипповна, осмелитесь нарушить первое требование, без всяких «предостережений» последует моментальная кара – увольнение. Вам всё ясно?

– Довольно сурово, Илья Ильич… власти дают газетным издателям возможность ошибиться целых два раза. У меня – ни единого шанса.

– Нина Филипповна! – повысил голос Осетров, – вам всё ясно?

– Разумеется.

– Замечательно, – немного оттаял Осетров и снова начал неспеша прогуливаться под настенными часами. – Вы обладаете редким даром, повторять два наших «железных условия» я не буду. Девушка вы весьма смышлёная. Я надеюсь, что мы с вами поработаем рука об руку ещё не один год.

– Мерси за комплимент, Илья Ильич, – разволновалась смышлёная девица. – Осмелюсь напомнить: два железных условия вы огласили мне только сегодня, верно?

– Так-так, – начал о чём-то догадываться Осетров.

– Давеча я самочинно прогулялась до Каменного острова и нарыла ещё много любопытной информации, касающейся преступления. Прошу меня не линчевать. Вчера вы не осчастливили меня «кондициями».

– Что вы нарыли? – снова замер на месте, как оловянный солдатик, редактор «отдела хроники».

– За десять дней до убийства Бельцева наняла охранников. Вывод: она подозревала, что ей может грозить опасность.

– Браво, – слегка съехидничал Осетров, – что ещё?

– Намедни в особняк г-жи Бельцевой проникли громилы. Устроили ералаш в её комнате, вскрыли сейф.

– Любопытно.

– Мне нужно взять интервью у графа Виттеля.

– У кого? – опешил Осетров, решив, что он ослышался.

– Сергей Юрьевич Виттель, отец «Манифеста 17 октября». Бывший председатель Совета Министров Российской империи.

Ореховые глаза редактора-рыбины готовы были вылезти из орбит. Нине даже почудилось, что его седые свисающие усы совершают усилия, чтобы вспучиться вверх.