Читать книгу Демиург - - Страница 4

Имитировать мужской голос – задача, в сущности, нетрудная. А вот передвигаться по улицам в мужской одежде – неимоверная мука. Узкие штаны сковывали движения, ботинки натирали ступни. Белая рубашка со стоячим воротом и бабочкой на шее (чтобы прикрыть горло), чёрный чесучовый пиджак, подштанники. Вся эта до жути неудобная амуниция стягивала Нину в ходячий железный мешок.

Как трудно быть мужчиной, боже правый…

И эта несносная погода! Казалось бы, – перебралась на проживание на север. Однако сейчас в С.-Петербурге стояла такая душная солнечная погода, что Нина невольно припоминала далёкий Тифлис…

Вечер не дал столице прохладного исцеления. Короткие волосы под шляпой-котелком чуточку взмокли… Ряженая корреспондентка плелась по Инженерной улице со скоростью виноградной улитки. Она напоминала сейчас сошедший с витрин манекен, настолько неловкими и скованными были движения её ног и рук.

Необходимо ещё раз повторить план действий… Итак. Изучить эту самую американскую новинку – бар. Разместиться в нём. Сделать заказ. Оглядеться. Если объект на месте —действовать. Самым бесцеремонным образом нарушить приватность г-на Самойлова и завязать с ним милую беседу. В плане имелся изъян. Чемодурова пока не решила, что ей делать, если объект будет находиться в ресторане в компании…

Нина перешла Екатерининский канал и через Шведский переулок вышла на Большую Конюшенную улицу. Вскоре Чемадурова очутилась под вывеской: «Restaurant Lours». У входной двери стоял широкоплечий швейцар в длиннополой шинели и при фуражке с синим околышем. Нина замешкалась и ретировалась чуть дальше: к витрине с надписью: «BAR, Primeurs».

Пшеничные усы стражника слегка содрогнулись в кроткой усмешке. Швейцара явно умиляла робость повесы. По Большой Конюшенной улице прогрохотал автомобиль с открытым верхом, оставив после себя резкий запах топлива. Нина Филипповна рассердилась на свою провинциальную нерешительность и за три шага добралась до входной двери – швейцар резко склонил голову в поклоне, взялся за ручку и открыл «гостю» путь в ресторан.

Интерьер заведения впечатлял броской роскошью: живая музыка, зелень, ослепительно белые скатерти, изобилие света. Вместо потолка тут имелась овальная стеклянная крыша. Нина Филипповна замерла на месте, задрала голову ввысь и тем самым окончательно выдала себя как человека, нагрянувшего в «Медведь» впервые. Сдала чёрный котелок в гардероб.

Корреспондентка робкой походкой направилась к бару. За стойкой белел пиджак буфетчика. Нина не без труда уселась на высоченный стул. Такой мебели передовой женщине ещё не доводилось видеть.

– Добрый вечер, сударь. Что вы желаете выпить? – приблизился к юному «гостю» буфетчик с набриолиненным пробором.

– Что можете предложить? – приятным тенором поинтересовался «сударь» и чуть не свалился с высокого стула.

– Будьте осторожны, ради бога, – произнёс буфетчик и небрежным движением ладони указал на стену. – Список различных коктейлей перед вашими глазами. Также могу предложить английский эль. Если вас что-то заинтересует – обращайтесь.

Чемадурова прониклась к этому зализанному служителю заведения доверием. Буфетчик не насмехался над ней, был предельно вежлив. Нина стала изучать стену, где по обеим сторонам от высоких настенных часов имелись списки с названиями алкогольных напитков:

«Manhattan», «Whisky Cocktail», «Pick-me-up»…

Нина Филипповна в гимназии штудировала французский язык и от непонятных британских слов впала в замешательство. Также впечатляли цены: от полтины до полутора рублей. Буфетчик предлагал ей английский эль. Милые сердцу сказки минувшего детства: эльфы, гномы, тролли…

– Любезный, благоволите налить мне британский эль!

Белый пиджак вскоре вернулся с высоким стеклянным стаканом, до самого верха наполненным тягучей жидкостью медного цвета с пеной. Нина поводила носом над поверхностью стакана и сразу стала похожа на русскую борзую, что ловит по ветру запах зайца.

«Мама любезная, что за бурда…»

Однако эль оказался на вкус вполне сносным напитком, нечто вроде родного сбитня, только не такой сладенький. Чемадурова оглянулась по сторонам и занялась самокопанием.

Хорошо, допустим… я встречу здесь «мосье Трюффо». Он расскажет мне некие подробности загадочного убийства г-жи Бельцевой. И что мне делать с этой информацией? Принесу её г-ну Осетрову. Дальше что? Нина Филипповна в который раз за эти дни припомнила траурную процессию на Невском проспекте: катафалк, тройка лошадей, точёное лицо царицы в окружении роз и гвоздик…

Вчера ночью она проснулась среди ночи от сновидения. Душно, лоб и волосы взмокли. Привиделась та самая процессия… умиротворённое лицо усопшей королевы будто взывало к ней: разузнай, сыщи, действуй. Мистика и предрассудки, разумеется. Передовой женщине двадцатого столетия не пристало столь сильно впечатляться сценой похорон. И всё же Нина Филипповна неспроста так вцепилась в Осетрова. В смерти г-жи Бельцевой имеется загадка. Погибла от удушения, злоумышленника пока не сыскали, а значит: есть повод для репортёрского расследования. Стезя относительно новая в газетном деле, как сказал ей один из коллег во время чаепития. «Имеются определённые сложности, журналисту здесь необходимо иметь значительный авторитет; как в сообществе газетного дела, так и в самом широком смысле…»

Авторитет не придёт ко мне сам, – решила Нина Чемадурова. – Вес и влияние надо заработать. И опередить сыскную полицию!

Корреспондентка оторвалась от размышлений и увидела, что эль она осилила почти до конца. Нина Филипповна воспряла духом, броский шик сверкающего заведения теперь не смущал её. Она цепким взором принялась осматривать публику. По соседству сидит понурый господин с глазами старого пса. В зале набилось множество посетителей, половина столиков оказалась занятой.

– Милейший! – обратилась Нина к зализанному буфетчику и резким движением пальца двинула к нему серебряный рубль, – будьте любезны на пару приватных слов.

Белый пиджак прибрал рубль в карман и склонил набриолиненный пробор вплотную к красавчику.

– Я являюсь горячим поклонником журналиста Самойлова, он так славно пишет! Слыхали про такого? – ворковала Нина. – Я знаю, что он частенько у вас бывает. Не обрадуете меня? Может статься, что именно сейчас он находится… где-то здесь?

– Назовите ещё раз имя.

– Самойлов Иван Вавилович.

Буфетчик смерил захмелевшего повесу колким взором, помолчал, потом отпрянул назад.

– Как же, сударь. Вам повезло. Иван Вавилович сидит во-он там, – буфетчик вытянул вперёд лицо и стрельнул глазами, – аккурат под сенью пальмы, в одиночестве, в сером пиджаке.

Нина разглядела плотную мужскую фигуру, гладкое округлое лицо. Объект с упоением орудовал ножом и вилкой, словно на скрипке играл. «Скрипач», – так и обозначила его Чемадурова.

Нина Филипповна раскрыла рот, как матёрый пьянчуга влила в себя остатки тягучей медной жидкости, одарила двумя рублями буфетчика (с запасом, полтина на чай), соскочила с диковинного стула и решительной походкой направилась к кадушке с пальмой.

«Скрипач» оторвался от ростбифа, поднял большие миндалевидные глаза на симпатичного брюнета, застывшего у его стола.

– Иван Вавилович, позвольте составить вам компанию?

Беседа завязалась самым непринуждённым образом… со стороны могло показаться, что встретились два старинных приятеля. Чемадурова не чувствовала в собеседнике никакой настороженности или неприязни, наоборот, «мосье Трюффо» оказался чрезвычайно мил в общении. Нина представилась «Ипполитом Максимовичем» (так звали соседа в Клину, батюшкиного дружка). Дескать, заскочил в столицу из матушки-Москвы: развеяться, покутить, пошалить. Признал знаменитую личность, желаю засвидетельствовать вам наиглубочайшее почтение. Какой живой слог, какой стиль! Ваши творения – classe supérieure!

Самойлов изучал разговорчивого брюнета внимательным взором, а потом с улыбкой поинтересовался:

– Но как вы, любезный Ипполит Максимович, признали меня? Дело в том, что я пишу статьи… не под своим именем. О моей журналистской деятельности знают немногие. Самые, так сказать, посвящённые…

Нина Филипповна заморгала глазами, сохранила на лице учтивое и благопристойное выражение, а про себя чертыхнулась: «Проклятие, как дёшево я засыпалась. В самом деле: он ведь творит под псевдонимом».

Нужно что-то сочинить, наплести ему…

Нину Филипповну выручил… инцидент. Она совсем потерялась: её щёки заполыхали предательским румянцем, как вдруг к столику подошёл высокий господин в гвардейском мундире, с острыми усами-стрелами на измятом, но довольно обаятельном лице. Офицер сложил кулаки на стол, склонил вниз кудлатую чёрную голову, обдал журналистов жутчайшим запахом винного перегара, а потом ещё и заговорил:

– А-а-а, господа мужеложцы, рад вас приветствовать! Ванька, жох, ты всё не угомонишься, всё нервишки утончаешь, прохвост? Не желаешь ли скатать со мной партию в биллиард? Только учти: я заместо зелёного сукна буду катать шары по твоей спине прямиком тебе в…

– Василий Андреевич! – заголосил высоким тенором Самойлов, – подите проспитесь. Вы пьяны, как сапожник!

– Это я-то – сапожник? – вытаращил на журналиста осоловелые глазища хам. – Канарейка ты раздутая! Наглую мордяку откормил – а на ней ни одной волосинки. Поглядите на него, господа! Пародия на мужской род и плут первостатейный. Краплёными картами балуешь, ш-шаромыга! Скоблённое рыло!

Посетители ресторана крутили головами, кто-то привстал с места. У барной стойки замелькали белые пиджаки буфетчиков…

Чемадурова опешила… постыднейший скандал, какие грубые слова, жуткое хамство. Сейчас эти мужчины примутся петушиться, что там у них: сатисфакция, дуэль, или затеют кулачищами друг дружку колошматить. О, боже правый, домаскарадилась, доозорничалась. Нарыла материал.

Однако «мосье Трюффо» повёл себя совсем не так, как насочиняла дальнейшее развитие событий Нина. Он не растерялся, не стал хамить в ответ, а снова попёр в изящную словесную атаку на бретёра:

– Вы изволите быть в досаде, что давеча проигрались мне. Примите моё сочувствие и оставьте нас в покое.

– Я, Ванька, так тебе скажу, – ухмыльнулся хам-офицер, продолжая источать изо рта жуткое ambre, – реваншу я ещё возьму, а вот…

Мужлану не дали кончить речь два дюжих буфетчика, окружившие его с двух сторон и принявшие скандалиста под локотки.

– Василий Андреевич, вы пьяны. Извольте немедля покинуть наше заведение. Иначе – мы зовём городового.

– Руки, халдеи! – взревел бретёр, вырвался из окружения и резвым шагом направился к выходу.

Нина Филипповна, все ещё потрясённая недавним «ураганом лютых страстей», медленно приходила в себя… а невозмутимый Иван Самойлов разлил остатки вина по фужерам, ослепил собеседника очаровательной улыбкой и произнёс:

– Любезный Ипполит Максимович, допьём наши чаши, а далее… я предлагаю переместиться в иное место. Наши персоны теперь некстати привлекают излишнее внимание… скажем «мерси» Васеньке Бобрыкину, будь он неладен. Как вам моё предложение, голубчик?

***

Нина Филипповна тревожилась… ситуация развивалась каким-то совершенно паскудным образом. «Мосье Трюффо», он же репортёр г-н Самойлов, притащил «нового друга» в довольно похабную квартирку на Моховой улице; «одно из моих уютных гнёздышек», как отрекомендовал эти безвкусные апартаменты обладатель лица гладкого как блин.

Пошлые розовые шторы, ящик вина «Вдова Клико», репродукции на стенах с полуобнажёнными одалисками…

Ряженая корреспондентка сидела на стуле и второй час слушала несмолкаемую трескотню захмелевшего Самойлова. Бонвиван сначала поведал ей историю своего покорения столицы, «путешествие из Сибири в Санкт-Петербург», знакомство с благодетелем – князем Мещеряковым. Потом Иван Вавилович Самойлов стал рассказывать о «журналистских подвигах», причём в речах напустил такого туману, что Нина Чемадурова только диву давалась, теряясь в догадках: где этот павлин лжёт, где он слегка привирает, а где говорит правду. Ещё корреспондентка узнала про собеседника, что он считает себя «римским патрицием», который желает «вкусить все плоды с дерева этой удивительной жизни».

Репортёр почти в одиночку вылакал целую бутылку «Клико» и тут же откупорил следующую. Нина поразилась способности этого «патриция» с лёгкостью и изяществом совмещать два трудносовместимых действия: трещать без умолку и опустошать вино из фужера.

– Драгоценный мой друг Ипполит… вы даже не представляете, что это за сила – слово репортёра!

– Отчего же, догадываюсь, – произнесла Нина с тревогой, глядя на лощёную физиономию собеседника, который в данный момент пальцем протирал пухлые губы от рубинового налёта.

– Милый вы мой, журналистика – это мистерия. Репортёр – это же демиург, властитель умов и сердец, создатель новых вселенных. Творец осязаемого бытия – вечного и великого Космоса!

Нина совсем закручинилась… павлина-болтуна понесло в эмпиреи. Он вошёл в кураж и не помышляет выбираться оттуда.

– Раскрою вам, Ипполит Максимович, невероятную по драматизму тайну. Иван Вавилович Самойлов… он же – «Львиная Маска» в «Русском гражданине», он же – «Мосье Трюффо» в «Слово Петербурга», спаситель России от революционной чумы!

– Как любопытно, – с тоской промямлила Нина.

– Вам, конечно, знакома такая личность – Григорий Гапоний?

– Разумеется. Его таинственная смерть до сих пор будоражит умы соотечественников, – ответила Чемадурова.

– Кем он был? Ответьте мне, ну же!

– Священник, – пожала плечами Нина, – кажется, расстриженный.

– Демон в поповской рясе! Авантюрист. Одурманил своими речами наивных пролетариев и подвёл их под пули солдат. Хам, невежа, плут! А сейчас, милейший Ипполит, я отлучусь на пару минут, а когда вернусь, – поведаю вам… сенсацию! Натуральную сенсацию!

Бонвиван сотворил руками зигзаг, по-театральному раскланялся и скрылся в туалетной комнате. Нина гневалась… время позднее, а она так и не подобралась к цели ни на шаг. Эта трещотка рта не даёт раскрыть.

Движимая скорее профессиональным чутьём, нежели банальным женским любопытством, Нина Филипповна встала со стула и раскрыла выдвижной ящик его стола. Две колоды карт, кружевной платок, смятые ассигнации…

А это что такое? На тёмно-синей обложке книги строгим шрифтом обозначилось название: «Что дѣлать?». Ха-ха-ха. Этот бонвиван является поклонником творчества г-на Чернышевского? Нина раскрыла обложку и на другой странице её взгляд уткнулся в фамилию автора: «ЛЕНИНЪ». Гм, вот уж воистину: «о сколько нам открытий чудных…»

Иван Вавилович Самойлов, игрок и павлин, трепач и ценитель вина «Клико», репортёр (внимание!) «Русского гражданина», самого одиозного издания империи – социалист??

В туалетной комнате раздался шум воды, и Нина поспешила скорее усесться на стул. Самойлов снова занял место «на сцене».

– Итак, милейший Ипполит… обещанная сенсация. Как известно, поп Гапоний после кровавых событий бежал за границу. В начале года он вернулся в Петербург и возобновил зловредную деятельность. Этот паук явно желал устроить «второе девятое января»! И тогда слово взял ваш покорный слуга: репортёр «Львиная Маска»! Я начал широкомасштабную кампанию против лукавого демона. Я растоптал его репутацию в прах. Я обвинил его в получении денег от правительства… я облил его чёрной краской через другие газеты: «изменник дела революции»! От Гапония отвернулись многочисленные сторонники, он заметался, как загнанный зверь… экзальтированный сумасброд впал в неистовство. И тогда я взял слово, своё слово, творца и демиурга!

Самойлов взял паузу, набирая воздух в лёгкие… Видимо, близилась развязка «невероятной по драматизму тайны».

– Я полностью подчинил его своей воле! Так кролик замирает под взглядом удава! Гапоний безропотно согласился принести себя в жертву, смиренно положить голову на плаху, стать… «новым Христом»! Наивный романтик! Я обдурил его, каюсь. Зато избавил страну от демона.

Трепач взял паузу, чтобы смочить горло вином и набраться новых сил. Нина Филипповна с раздражением слушала сей высокопарный бред. В её нутре начала копиться некая энергия…

Самойлов почмокал губами, смакуя «Клико», и продолжил речь:

– Таким образом, милейший Полли, именно я являюсь спасителем России. Авантюрист был уничтожен. Так ли это важно, кто и как привёл в исполнение «приговор великого Космоса». Главное – смутьян мёртв.

Нина закипала от возмущения. Даже если эта трескотня – враньё, всё равно… как это: мерзко, низко, отвратительно… Чемадурова опустила глаза вниз, так как боялась того, что если она ещё раз увидит эту гладкую рожу и его миндалевидные глазенапы, стреляющие мефистофельскими искрами, то тогда…

Иван Самойлов поставил фужер на стол, приблизился к «Ипполиту», ухватился влажными пальцами за подбородок «дружочка» и аккуратным движением задрал голову Чемадуровой.

– Голубчик, ну что вы повесили нос, право слово!

Это было лишнее. Терпение Нины Филипповны иссякло. Она от души впечатала ладонью по волосатой руке Самойлова. Бонвиван вздрогнул, как от ожога, и отступил на шаг назад.

– Убери от меня жирные лапы, мерзавец! – прогремела Нина своим натуральным голосом.

«Спаситель России» настолько сильно удивился, что, кажется, даже не заметил перемену в голосе «дружка».

– Ипполит Максимович, я не понимаю, так вы…

– Я тебе не Ипполит Максимович!

Удивление в глазах Самойлова сменилось настороженностью. Нина явно почувствовала опасность, некими волнами исходящую от негодяя. Чемадурова спешно вынула из внутреннего кармана пиджака «бульдог», наставила на него ствол, взвела курок. Миндалевидные глаза хамелеона исказились от ужаса, он попятился назад.

– Стоять! Не то спущу в тебя все патроны!

Самойлов замер, а Нина подивилась поразительной мимике этого гладкого лица. Оно в самом деле напоминало подвижную маску. Лицо это было способно мгновенно менять разные обличья: хвастун, опаснейший тип, напуганный зайка…

– Су-сударь, я не понимаю.

– Молчать! Отвечай на вопросы. Говори кратко и по делу. Без этой цветастой вычурности. Понял меня?

– Вычурности? Э-э, я не…

– Всё, что ты городил про убийство Григория Гапония, – это правда или твоя мерзкая фантазия?

– Сударь, настоятельно требую, – сглотнул слюну Иван Самойлов, – забудьте всё, что я рассказывал вам.

– Что тебе известно про убийство госпожи Бельцевой?

– Бельцевой? – искренне удивился журналист. – Право слово, я в самом деле… я ничего не знаю. Сыскная полиция ведёт расследование, зацепок у них нет. Она была задушена в своём особняке неким злодеем. Более… ничегошеньки не ведаю. Честное слово!

– Выкладывай всё про Бельцеву. Что тебе известно о ней? Кто мог убить её?

– Господи, да кто угодно. Она имела массу поклонников. Причём эти поклонники – люди… весьма влиятельные. Знаю, что она держала связь с социалистами. Неординарная была дама… но кому выгодна её смерть – это мне неизвестно! Однако, я вполне допускаю, что сие преступление так и останется нераскрытым. Вы понимаете меня?

Довольно с него… улов имеется. Нина Филипповна вскоре очутилась на улице, поймала извозчика, велела «ваньке» покатать её по Фонтанке, а потом высадить на Греческом проспекте.

Душный ветерок лениво ласкал умиротворённое лицо передовой женщины двадцатого столетия. Нина прислонилась спиной к кожаному сиденью пролётки, наблюдала за матово-чёрной поверхностью реки, слушала звуки города; снова припомнила «тот сон» (траурная процессия, точёное лицо королевы в окружении цветов). Усопшая г-жа Бельцева как будто вопиет ей из гроба: разузнай, сыщи, действуй…

Кичливый петушок обмолвился в конце допроса с пристрастием: «я вполне допускаю… преступление останется нераскрытым». Влиятельные поклонники, социалисты. Гм… сдал своих? Запрещённая книжка в ящике стола.

Что ж, это мы ещё поглядим, останется ли загадочное убийство г-жи Бельцевой нераскрытым. Открываем репортёрское расследование.