Читать книгу Кукла века - - Страница 6

***

Вернемся на два дня назад до настоящих событий. Тот декабрьский день выдался необыкновенно светлым и теплым для зимнего времени. Ничто не предвещало каких-либо осадков, тем более, небывалого порывистого ветра. Необычная тишь окутала весь Ватикан. И все-таки, что же происходило там, на площади?

Как обычно, вознесясь над площадью Святого Петра на Лоджию Благословений, Папа оказался ближе к Богу, он так действительно считал. Даже, более того, не ближе, а вровень с Богом. Епископское одеяние его было настолько божественным, что казалось, он, Великий понтифик Франциск, был лучше Бога, и все его решения на этой многострадальной, грешной-прегрешной Земле должны восприниматься и выполняться беспрекословно – ведь он же Бог.

Воскресная месса началась.

Сегодня он изменил традиции и начал с Symbolum Nicaenum – «Верую», Никейского символа веры:

– Верую в Бога единого,

Отца всемогущего, создателя неба и земли, всех видимых и невидимых.

ВЕРУЮ!

И в Господа единого

Иисуса Христа, единородного Сына Божьего, и от Отца рожденного перед всеми веками.

Бог от Бога,

Свет от Света,

Бог истинный от Бога истинного рожденный, не сотворенный, единой плоти Отца, которым сотворено все.

Который ради этих людей и для нашего спасения спустился с небес.

И обрел он плоть от Святого Духа и Девы Марии и стал человеком.

Распятый же нами при Понтии Пилате, страдал и погребен, он воскрес на третий День, согласно Священному писанию, и вознесен в небеса, восседает по правую руку Отца.

И вторично придет со славою, судить живых и мертвых, и царствию его не будет конца.

Верую в Святого духа и Господа животворящего, который от Отца и Сына происходит.

Кто вместе с Отцом и Сыном одновременно обожаем и восславляем: кто сказался через пророков.

Верую в единую, святую, католическую и апостольскую Церковь.

Признаю одно лишь крещение во имя отпущения грехов.

И жду воскрешения мертвых и жизнь будущих времен.

Аминь.

После страстной молитвы он – папа Римский с неким умилением обратился к прихожанам и впоследствии закончил мессу молитвой «Аве Мария»:

– Братья и сестры, – возгласил Папа, – будьте милосердны ко всем людям, каких бы вероисповеданий они не придерживались. Многих перечислил и упомянул нарушив катехизис.

Он нес такую ахинею, гнал такую пургу, но это было видно только со стороны. На пьяцца Сан Пьетро истинно верующие, недоумевая, прекратили молебен, посчитав Франциска сумасшедшим. Были на площади и другие, которые забавлялись действом. Этим гражданам, собравшимся здесь, было все только лишь по приколу, молебен – по приколу, «Аве Мария» – тоже.

Вы себе представляете, если бы викарий Христа сказал бы, что это больные люди, что существует и такое редкое заболевание, и, что таким людям надо предоставить хороших врачей, поместить в лучшие психотерапевтические учреждения и лечить их с покаянием. Он же, понтифик, наслаждался звуком собственного голоса, медленным баритоном произносил молитву «Аве Мария», сияя от самодовольства, казалось, он, находился на том самом месте, что и Бог. И это была его правда.

Вдруг дерзкая мысль проскочила у него в голове: «А как же Шифф, Лейба, Кун, Барух?» Но та эйфория, которая накрыла его с головой, эту мысль пропустила без внимания: «Нет ничего. Есть только Я, Бог. Крысы те сидят по норам и не высовываются. Прихлебатели получат по заслугам».

Затем, со скоростью света, промелькнула другая дерзостная мысль: «А как же катехизис?». И с той же скоростью явился его ответ: «Да плевал Я на все это с высокой колокольни».

За одни только слова папы Римского о необходимости государственной лояльности к «семье» и «браку» можно с уверенностью утверждать: Франциск – черт, самозванец. Но самое главное не то, что он черт, что грехопадение его достигло самого дна, пугало на самом деле его вольнодумие, которое может привести к необратимым, катастрофическим последствиям.

После прочтения «Аве Мария» Епископ Рима вознесся надо всем и всеми. «Я, именно Я», – однозначно полагал он.

И этих «Я» было у него невообразимо много. Он даже и представить себе не мог, что это конец. Что это когда-нибудь закончится, пропадет, исчезнет в небытии, тем более что это «когда-нибудь» уже наступило. Наступило и раздавит, как шмордявку.1 И это ему предстоит испытать прямо сейчас.

Отойдя немного от мессы, Франциск понемногу приходил в чувства. Он велел оставить его, наверное, чтобы поразмыслить, вообразить невообразимое.

Но тут явился «Он».

Солнечные лучи последние мгновения поиграли на дворцовой площади, отблескивая в стеклах оконных проемов, прощупав своими светлыми, неимоверно божественно-теплыми щупальцами каждый шов, каждый камень всего «Великого Ватикана».

«Чертовщина какая-то, дьявольщина, сатанинские выходки», – подумал он.

Вдруг дерзкий порывистый ветер, хлесткий, невероятно холодный, пронизывающий насквозь все, казалось, до самой последней косточки, сорвал с «рабов папиных», находящихся и молящихся здесь, головные уборы, платки, не пощадил даже их одеяний.

Солнце исчезло в миг за тяжелыми, темными тучами.

Мрак с примесью тумана и поднятой дорожной пылью накрыл находившихся тут «рабов-прихожан».

«О Боже!».

Раздался небывалый раскат грома.

«Откуда он взялся зимой? Декабрь месяц».

Стример молнии, ослепительно яркий, безобразно кривой прошил все владения Святого престола, «рабы» же рухнули наземь.

«Неужели пали в преисподнюю?».

«Может быть».

– Богохульствуешь, Франциск, – раздался громогласный голос…

– Кто ты такой? – отвечал высокопарно Хорхе Бергольо.

– Не признал, зря. За такую выходку побудешь безголосым. Зажрался ты, Хорхе, зажрался, будто бы хряк ты, даже не раб рабов Божьих. И учти, не дай Бог.., хотя ты уже нем, козней боле не выкинешь, – говорил сам Гавриил.

Голос Архангела Гавриила звучал, казалось, повсеместно, тембр его поражал сознание, завораживал, пронзал все пространство. Грома, грохотавшего извне, слышно не было, только голос, непостижимый голос его – Архангела.

Великий понтифик корчился от боли, схватившись руками за горло. Голосовые связки, как будто по одной тянули изо всех сил, такая, казалось, была невыносимая пытка. Муки беспощадные испытывал викарий Христа. Наступил паралич горла.

Папа все понял.

– Господи, покарай меня, – промычал он, – почему позволил пасть духом, порази же плоть мою, не допусти, Господи, до большего малодушества.

– Вижу, немного пришел в себя, – произнес Гавриил, – неужто ты, плотское создание, уверовал в…

Епископ Рима упал на колени.

– Гавриил, – попытался внятно (бессловесно) произносить папа, до сих пор с трудом осознавая явь, – пусть смерть настигнет меня в сию минуту, грешные мы, знаю, грешные, интриги и непостижимая алчность и зависть затмили разум наш. Покарай! Покарай!

– Сегодня, – читая мысли Франциска, посланец продолжал, – с тебя станется, довольно, говорю, а если не уяснил, останешься вечно безгласен, жрать тебя медленно проказа станет, нутро твое гнить будет пожизненно. Сдохнешь ты, и кара моя, смерть твоя, будет неторопливой и непостижимой.

Покорно и молча смотрел Папа на Гавриила. Необычайной красоты картина возникла вдруг пред взором понтифика. Она-то, эта картина, была и прежде, но взору его ныне просветленному явилась только теперь. Место, где происходило действо, оказалось неимоверно теплым, и теплота эта исходила, казалось, струилась отовсюду, как будто пространство было соткано из материи, состоящей из атомов тепла. Времени здесь не существовало. А свет, свет был серебристо-белым, невероятно прозрачным, будто фотоны, прошивая все в округе со скоростью света, успевали даже поблескивать серебром. Архангел во все времена был ослепительно прекрасен, переливаясь всеми оттенками спектра белого света.

– Слушай меня внимательно, Франциск, – говорил спокойно и тихо посланник. – Радуйся! Отец наш Всевышний отправил Сына Своего указать истинную Церковь, тело Христово и Храм Духа Святого, где до сего дня и во веки веков исполняется, и будет исполняться миссия Христа и Духа Святого, именно для тебя повторю, указать веру праведную, не запятнанную в былых веках, отстоявшую честь и славу.

– Господи, конец света! – произнес папа.

– Ха, ха, ха, – разносилось непередаваемым эхом по всему пространству Рима, – размечтались. Не будет Армагеддона, не будет, как вы себе его представляете или рисуете, не будет, даже и не надейся.

– Почему именно сейчас? – проговорил епископ Рима, – почему?

– Время пришло, – говорил тем же тембром Гавриил, – к тому же, я предупреждал вашего Бенедикта задолго до сего дня. Учтите и уймитесь, говорил я, веру свою почитать и оберегать надобно. Скоро наступит час, когда засияет Вифлеемская звезда,2 и придет «Он», и, убьете снова, уничтожите Вы «Его». И вознесется «Он», и править будет до скончания света, наконец-то сгинет антихрист. Настанет жизнь вечная, праведная, светлая.

– Так ведь это наступит вот, буквально вот, – безучастно молвил (безмолвно) Франциск.

– Радуйся, все тебе будет прощено, и знай, – говорил Архангел Гавриил, – «Он» идет указать народ свой.

– Ведь Мы, Мы его народ! – начал уже утверждать папа.

– Неужели, я не знаю этого народа, – довольно умеренно проговорил Гавриил, – Во всякое время и во всяком народе Богу угоден боящийся его и действующий справедливо. Но Бог соблаговолил освящать и спасать людей не по отдельности, без взаимной связи; но «Он» постановил сделать их народом, который признавал бы его в истине и служил ему в святости. И что за народ? Говори, Франциск.

– Неужели это не мы, католики? – задался он вопросом.

– Что? Не ваши ли религиозные извращения учения Христа кроваво отозвались в судьбе миллионов людей земли в былые века и продолжаются по сей день, – продолжал Архангел, – не ваше ли католическое истолкование (интерпретация) учения Иисуса Христа обернулось миллионами человеческих жертв по всей Европе, привело к религиозным войнам, к кострам инквизиции, к геноциду по всей планете. А дальше из вашего же католичества вылезло гнусное и пакостное протестантское извращение учения Христа. Расползлось ещё дальше католического и привело вообще к возрождению рабства в мире. Рабовладение на протяжении многих веков создавало могущество европейской либеральной цивилизации, которая теперь не желает признавать своей вины за вечную «отсталость» развивающихся стран.

Архангел продолжал дальше и так же жестко.

– Народ Божий обладает свойствами, которые четко отличают его от всех в истории религиозных, этнических, политических или культурных группировок, – пояснял посланник. – Он есть Народ Божий: Бог же Сам не принадлежит никакому народу. Состояние этого народа – достоинство и свобода сынов Божиих: в их сердцах Дух Святой обитает, как в храме. Он имеет законом новую заповедь: любить, как Христос возлюбил нас. Это «новый» закон Духа Святого. Его миссия – быть солью земли и светом мира. Он является для всего рода человеческого крепчайшим зародышем единства, надежды и спасения. Наконец, его назначение – Царство Божие, начатое Самим Богом на земле, которое должно все более расширяться до тех пор, пока в конце времен будет завершено Самим Богом. Вы ли это, Франциск?

– Истинно верующих не счесть, – промолвил понтифик.

– Народ и вера, указанная Сыном нашим во веки вечные, править миром будут с сего времени и до скончания света, – пояснял когда-то Бенедикту, как тебе сего дня, и что? Спасовал. Отрекся. Отрекся от престола. Бездарь.

– Бенедикту! Вот оно что, – с презрением тихо проговорил Франциск, – Господи, только одно у меня осталось в этом мире – ненависть, неслыханная ненависть. Так пусть же сдохнет он… Пусть сдохнут все, кто ими помыкал. И кончина, уготованная им, пусть будет во сто крат страшнее злодеяний, свершаемых ими.

– Зря ты так, зря. Не призывай анафему, просто оставь.

Архангел продолжал.

– Придет «Он» в облике узнаваемым Вами, людьми, не противьтесь этому, – говорил Гавриил, – явится в образе человечьем, не ведая ни боли, ни страданий телесных, и наречен он будет именем разума, и спасет людей Своих от грехов их. Да, и не вздумайте младенцев новорожденных побить, как в былые времена.

– Каком облике? – вопрошал папа.

– Придет время – узнаешь, – недоверчиво произнес посланец, – неужто вам можно доверять. И еще учти, Отец наш не единожды Сына своего направлял, а вы, что делали вы? – «Его» убивали. Умирая в муках, смертию своей он подтверждал, что главная и единственная обязанность человека – есть исполнение воли Бога, то есть любви к людям и впоследствии единения людей.

– Не единожды? – удивленно вопрошал Франциск.

– А-а-а, тебе напомнить, сколько Ватикан погубил народу мудрого, – убедительно утверждал Гавриил, – ну ответь хотя бы, зачем вы убили Жака де Молэ? А? Скажи? Иль тебе перечислить сотни тысяч истинно верных?

– Причем тут Молэ? – не споря, интересовался Франциск.

– Молись, Хорхе, молись во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, – сказав последнее, Архангел Гавриил растворился во свете.

Как будто бы вся Земля содрогнулась от последнего сильнейшего несусветного раската грома, в последний раз блеснула молния. Все закончилось. Все стихло.

Верховный первосвященник Вселенской церкви Франциск упал замертво. И последняя мысль кружилась у него в голове, отражаясь эхом в пространстве, как будто бы резонируя в сводах куполов, гремела повсеместно. «Господи всемогущий, я жду тебя!»