Читать книгу Дочь атамана - - Страница 4

Долго лежать в кровати она не умела. Её кормилица, по-крестьянски суровая Марфа Марьяновна, уж и верёвками грозилась привязывать маленькую Сашу, чтобы та не прыгала по вечерам из комнаты в комнату, и отцу жаловалась, и всякими страшилками пугала, и обещала оставить на неделю без леденцов и пряников, да всё было без толку.

Гувернантка под номером два, мадемуазель Жюли, изо всех сил стремилась привить своей своенравной воспитаннице любовь к чтению, которое полагала величайшей из добродетелей юных барышень. Саша зевала, слушая про страдания влюблённых дев, скучала от нравоучительных сказаний про трудолюбие и смирение, забавлялась приключениями средневековых рыцарей и обожала разглядывать картинки с пиратами. В итоге у мадемуазель Жюли опустились руки, она объявила, что этакую дикость невозможно обуздать любовью и лаской и без розог она тут бессильна. За что и была немедленно рассчитана разгневанным атаманом.

Её преемница, Изабелла Наумовна, к романам, по счастью, оказалась равнодушной, зато обожала точные науки. И началась пытка арифметикой и геометрией. Когда Саша поняла, что страдания влюблённых всё же предпочтительнее, было уже поздно.

Изабелла Наумовна, пухленькая старая дева со слабым здоровьем, как ни странно, прижилась в их доме, где всегда было людно и шумно, сбрую или охотничий арапник можно было найти хоть в гостиной, в кадках с померанцевыми деревьями спали котята, по комнатам носились собаки, а в щах время от времени обнаруживались перья.

Теперь уже никто и не задумывался, в чём, собственно, состояли обязанности Изабеллы Наумовны и за что атаман Лядов исправно выплачивает ей жалование.

Сама же она считала себя Сашиной компаньонкой.

Течение жизни в доме Лядовых всегда было стремительным и хаотичным, и тишина лекарского домика принуждала Сашу терзать единственного его обитателя разговорами.

Лекарь, задумчивый и какой-то рассеянный, попытался отделаться от неё книгой заморских стихов, но потерпел неудачу.

– Ручьи, соловьи, трели, – фыркнула Саша. – Никогда не понимала, как это умные взрослые люди тратят силы на подобную бесполезность. Лучше давайте в «дурачка», что ли.

– Занятие уж куда полезнее, – иронично откликнулся лекарь. – К твоему счастью, любезная моя Марья Михайловна тоже большая любительница карточных игр, и у меня есть колода.

– Марья Михайловна? – живо переспросила Саша. – Старушка вашего сердца?

– При иных обстоятельствах с большим удовольствием приударил бы за ней, но я ведь, душа моя, женат.

Его пальцы, мешающие колоду, дрогнули, и карты веером разлетелись по Сашиной кровати.

Она промолчала, поражённая горечью его тона. Оказывается, и старики умеют переживать из-за чувств.

– Марья Михайловна, – явно торопясь вернуться к непринуждённой беседе, спохватился лекарь, – княжна Лопухова…

– Так я её знаю, – подхватила Саша, заворожённая неторопливой выверенностью движений, с которой он собирал карты. – Прилипчивая древняя особа, никак мы её не отвадим от нашего порога. Лет пять уже шастает без всяких приглашений, а мне с ней чаи приходится распивать! Отец от неё чихает. – Саша удержалась от смеха, чтобы снова не вызвать переполох у лекаря из-за её швов. – А главное, она всё расспрашивает! Чем я живу, о чём мечтаю, как жизнью своею думаю распорядиться. Родных детей нет, так она чужих шпыняет.

– Княжна Лопухова, – отстранённо заметил лекарь, – старинная приятельница канцлера Краузе. Кажется, в молодости он за ней даже ухаживал, но женился на Лизавете Рыковой, как потом оказалось, удивительной ветренице. Не поверите, но она бросила канцлера вместе с дочерью и сбежала за границу с каким-то прощелыгой. Поговаривают, канцлер был в такой небывалой ярости, что требовал объявить войну стране, в которой беглецы укрылись.

– Смешно, – оценила Саша, – но я бы на месте Лопуховой ни за что бы не приятельствовала с мерзавцем, который женился на другой.

– Ты бы вызвала его на дуэль.

Саша всё-таки тихонько засмеялась, представив подобное. Вот стоит она, предположим, в ароматном саду, вся в брильянтах и шелках, а перед ней краснеет от смущения мерзавец и сообщает, что женится… ну хоть на Лидке Рябовой, вечно она всё чужое тащит. А Саша стягивает с руки перчатку – и по мордасам, по мордасам.

Ох, потом Изабелле Наумовне как пить дать нюхательные соли понадобились бы.

– А и вызвала бы, – подтвердила она, зардевшись от этих фантазий. – Мне кажется, я ужасно ревнивая. Вот прям терпеть не могу, когда моё трогают. Я вам сейчас расскажу: однажды папа разрешил какой-то противной купчихе взять мою Кару, так я едва его за ухо не укусила. Едва-едва сдержалась.

– Кару? – Лекарь сдавал карты и слушал её, кажется, с превеликим удовольствием.

– Мою лошадь.

– Как можно было дать невинному животному такое имя?

– Видели бы вы её в молодости, кара небесная и есть. Я с неё слетала так часто, что полгода ходила вся синяя. Но знаете, что в этой истории самое любопытное? – Саша взяла свои карты и посмотрела в них без особого интереса. Играла она без всякой расчётливости, следуя сиюминутным порывам. – После того как отец одолжил Кару той купчихе, Изабелла Наумовна неделю из своей комнаты не выходила! – торжествующе сообщила она и пояснила, заметив его молчаливый вопрос: – Это моя третья гувернантка. Повар Семёнович зовёт её приживалкой. А вы что же, рассорились со своей женой, поэтому так разволновались?

Спросила – и тут же прикусила язык. Права кормилица Марфа Марьяновна, бестолковая она девка, совсем беда бедовая.

Однако в этот раз лекарь остался спокоен и недвижим.

– Как ты себя чувствуешь, Саша? – спросил он неожиданно. – Головокружение? Слабость? Картинки на картах видишь ясно?

– Да что это с вами? – удивилась она. – В пляс мне, пожалуй, ещё рановато, но лёжа в кровати я горы сверну.

– Как ты переносишь сильные треволнения? Падаешь в обморок? Начинаешь лить слёзы? У тебя отнимаются ноги, колотится сердце, дрожат руки?

– Я ложусь спать, – проговорила Саша с глубоким недоумением. – Нет такой душевной смуты, с которой не справился бы добрый сон.

– В таком случае весьма удачно, что ты уже в постели.

Лекарь бережно погладил её по руке. Выглядел он грустным, но решительным.

Саша совсем отбросила карты, понимая, что какой уж тут «дурак», когда у лекаря такое лицо.

– Нет, я не рассорился со своей женой, – ответил он наконец. – Просто не видел её уже более двадцати лет.

«Неужели и она тоже сбежала с прощелыгой?» – едва не ляпнула Саша, но в этот раз сумела обуздать свой порыв и только уточнила благонравно:

– Как же это получилось?

– Я пленник в этой лечебнице, – просто сказал лекарь и улыбнулся, словно извиняясь за подобный конфуз.

– Более двадцати лет? – ахнула она. – Что же вы такого натворили?

– Помог появиться тебе на свет, – ответил он совершенно спокойно. – Ты была крошечной, синей, и мне пришлось шлёпать тебя по попе, чтобы ты начала дышать.

– Это какая-то шутка? – неуверенно спросила Саша, совершенно не понимая, как можно столь невозмутимо нести подобную околесицу. – А может, вы и вовсе умалишённый? Сбрендивший старик, который похищает юных девиц и рассказывает им небылицы?

– Не поздновато ли ты спохватилась, душа моя? – хмыкнул он. – Я тебя уже третий день лечу и кормлю, а ты только сейчас испугалась?

– Ах, это удар по голове сделал меня такой доверчивой!

– Похоже, ты и до удара была безалаберной.

– Да как вы смеете? – вспыхнула Саша и замолчала, опомнившись. Это у неё от потрясения мысли не в ту сторону убежали.

– А моя мама? – спросила она, собравшись с духом. – Не была же она монашкой, в самом деле?

– Видишь ли, у твоей мамы было многоводие, и она, похоже, плохо питалась, а носила тебя тяжело. Твоё дыхание едва прослушивалось, оно было слабым, прерывистым. Мне пришлось сделать операцию, чтобы спасти тебя. А вот маму не удалось.

– Понятно, – пробормотала Саша, ощутив такую боль в груди, будто её пронзили шпагой. Она укуталась в одеяло, в одночасье замёрзнув тёплым летним вечером, и закрыла глаза, не желая ничего более слушать или знать.

* * *

До позднего вечера Лядова пролежала неподвижно, притворяясь спящей, но её дыхание было слишком частым и поверхностным, как у людей, удерживающих себя от слёз.

Гранин не беспокоил её, занимаясь каждодневными своими делами, однако чутко прислушивался и не закрывал дверь в её комнатку.

Она заговорила, когда он уже прикрутил все лампы и собирался идти спать:

– А почему мама голодала? Папа что, накормить её не мог?

Гранин вошёл к ней и опустился в кресло возле постели.

– Я ничего не знаю о том, как познакомились твои родители, что меж ними было и как твоя мать была доведена до полного истощения.

– А что вы знаете? – вяло спросила она, не шевелясь.

– Эта была зимняя ночь, мы спали, когда послышался цокот лошадиных копыт и мужские голоса. Я быстро оделся и поспешил вниз, велел жене и детям оставаться в своих спальнях. Два здоровых лакея не стали даже стучать, с ходу выбили дверь и внесли на руках бесчувственную женщину. Она была такой молодой…

– Вы знаете её имя? – встрепенулась Лядова.

– Екатерина Карловна Краузе, единственная дочь великого канцлера.

Она нахмурилась, осознавая это.

– Канцлера? – повторила Лядова и порывисто села, с силой сжав его руки.

– Ну-ну, – пророкотал Гранин успокаивающе, – не следует так резко двигаться.

– Как это – канцлера? – не слыша его, взволнованно воскликнула она. – Отец говорит, что во всей империи нет человека омерзительнее! И это… Пресвятая богородица, мой дед? И половина моей крови – его кровь? Да не ошиблись ли вы, мой милый лекарь?

– Прости, душа моя.

– Но у него же в распоряжении лейб-медик этот… Бергер! – Теперь в голосе Лядовой зазвучал гнев. – И ещё настоящий цыган-колдун, говорят…

– Драго Ружа.

– Что же они все скопом одну женщину не спасли?

– Я не знаю, – снова вздохнул Гранин.

– Расскажите мне всё, – умоляюще и страстно выдохнула Лядова, – и прошу вас, не упустите ни одной подробности!

Меньше всего на свете Гранину хотелось рассказывать ей то, что должно, и он бы с величайшим удовольствием опустил некоторые детали той ночи. Но Гранин был стар и если не мудр, то опытен, и знал совершенно точно: от тайн одни лишние хлопоты.

Не бывает подходящего момента, чтобы сообщить юной девочке, что её мать мертва, и чтобы сообщить о том, что дед желал ей смерти.

– Лакеи грозили, что если роженица умрёт, то вместе с ней умру и я, и требовали, чтобы младенец… Они не хотели, чтобы ты осталась в живых, Саша.

Дикие глаза Лядовой хищно сверкнули.

– Ай да канцлер, – процедила она с великолепным презрением. – Стало быть, все ужасающие слухи про него верны. Что же случилось дальше?

– Я выгнал лакеев из комнаты, поставил греть воду. Роженица то и дело теряла сознание, но в минуты прояснения молила спасти её ребёнка и шептала о том, что не станет без него жить. Просила назвать сына Александром. Велела отнести его молодому Лядову, сыну вольного атамана.

– Да-да, тогда всем заправлял ещё дед, Василий Никифорович, как я его боялась в детстве! – нетерпеливо воскликнула Лядова. – Стало быть, мама ждала сына? Ах, как это многое объясняет про мой характер!

– Потом… когда ты закричала, я вышел в сени и сказал лакеям, что мне требуется время, чтобы помочь роженице, что она в очень плохом состоянии. Твоя мама уже покинула этот мир, Саша, я закрыл ей глаза, накрыл простынёй и оставил одну.

– Она так и лежала… разрезанной? – спросила Лядова с ужасом.

– Я укутал тебя в льняную пелёнку, шерстяной платок, привязал к своей груди и сделал кулёк с тёплым хлебом и молоком вместо соски. Оделся потеплее, вышел через заднюю дверь. Была страшная метель, и везти верхом чахлого младенца казалось отчаянным шагом, но запрягать коляску было некогда, к тому же пока бы я растолкал кучера… Я мчался по ночному городу и очень боялся, что привезу Лядовым мёртвого младенца.

– Боже мой, – прошептала она жалостливо и снова сжала его ладони. Руки у неё были сильными, покрытыми мозолями.

– До городского дома Лядовых я добрался в три четверти часа и молился о том, чтобы он не оказался закрыт, вы же всегда в столице жили только наездами. Но, по счастью, там горели огни. Я крикнул сторожу, что везу внучку атамана, и тот бросился открывать ворота без всяких вопросов. Меня споро провели в дом, и я передал тебя на руки Василию Петровичу. На моё счастье, ты ещё дышала. А вот твой отец… молодой, горячий щенок, набросился на меня с вопросами о Катеньке. Я сказал ему правду, и он схватился за оружие.

Лядова вскрикнула с таким испугом, будто живой и невредимый Гранин не сидел сейчас прямо перед ней.

– Твоего отца оттащили от меня, и один из вояк проворно вывел меня на улицу. «Уважаемый лекарь, – сказал он, – возвращайтесь пока домой, а после мы пришлём вашу награду. Пока же вам лучше молодому атаману на глаза не попадаться. Сами понимаете, смерть нашей Катеньки – такой страшный удар».

– Так и сказал – нашей Катеньки? Ох, папе мне придётся многое объяснить!

– Домой я возвращался, не помня себя от страха, ибо оставил там двоих маленьких сыновей и жену. Но не успел отъехать от Лядовых, как мне преградили дорогу гвардейцы канцлера. Я был доставлен в Грозовую башню, прямиком к обозлённому канцлеру, и его цыган, Драго Ружа, в ту ночь и запер меня в этой лечебнице.

– На двадцать два года? – Лядова всхлипнула, и по её щекам заструились обильные слёзы. – О, мой дорогой лекарь, какой страшной оказалась расплата за мою жизнь! Да как же это так вышло, милый мой… Я обязательно вас спасу, вот увидите. Пойду прямиком к канцлеру и потребую… даже в ноги брошусь, мне не жалко. Или буду угрожать оружием…

– Не стоит, – засмеялся Гранин, впечатлённый её решимостью. – Душа моя, мне некуда и незачем отсюда идти.

– А ваша семья? Они знают, что с вами?

– Я несколько раз просил моих пациентов передать весточку или узнать, как они там, но на месте моего дома теперь городская лечебница имени Катерины Краузе. Я верю, что канцлер просто выкупил наш дом у моей семьи, ведь после моей пропажи они нуждались в деньгах. И теперь с ними всё хорошо, однако для них я пропал без вести.

– Сколько напастей я вам принесла, – огорчённо произнесла Лядова, по-детски утирая слёзы со щёк. – Сколько бед! А вы ведь всего-то спасли ребёнка, а не совершили страшное душегубство!

– Ну что ты? – Гранин даже растерялся от такого горячего сочувствия. Сам-то он давно примирился со своей участью и если первые десять лет заточения потратил на планы побегов, то теперь уже и вовсе не пытался преодолеть невидимый барьер, за который не пускала его печать канцлера.

– Вот увидите, я всё обязательно поправлю, – пообещала Лядова, сползая вниз по подушкам, – всё поправлю!

Гранин гладил её по волосам, пока она не заснула.

* * *

Утром Саша с новой силой из-за всех огорчилась: из-за несчастной молодой мамы и отца, который сильно горевал тогда, и из-за изломанной судьбы лекаря.

Однако сам лекарь выглядел задумчивым и спокойным, будто его совершенно не беспокоила та несправедливость, которая с ним случилась. Он объявил, что Саше можно вставать и понемногу ходить, и пригласил её на завтрак с кофием и бисквитами.

– Божественно, – восхитилась Саша, поглощая одно пирожное за другим. – Как это вы научились делать такую прелесть?

– У меня много свободного времени, а повар канцлера, Жан-Жак, частенько попадает в мои владения из-за чрезмерного обжорства.

– Снова этот канцлер, – досадливо поморщилась Саша, однако аппетита не лишилась. – Если бы я умела колдовать, то всенепременно превратила бы его в гадюку. Признавайтесь же, милый лекарь, вы напекли бисквитов, чтобы меня утешить? Или каждый день так завтракаете, пока больные лежат по постелям и пьют суп из травы?

– Я намерен баловать тебя весь день, – с улыбкой подтвердил её догадку лекарь. – Всё-таки этакая охапка новостей кого угодно выведет из душевного равновесия.

– Моё душевное равновесие устойчиво, как глухой жеребец Ветер под обстрелом, – сообщила Саша. – Когда я расскажу Семёновичу, какой вкуснятиной меня тут кормили, он будет дуться весь день! Это наш повар, совершенно бездарный, надо сказать, но когда-то он спас папину любимую псину, и с тех пор мы едим пересоленные каши и подгоревшие пироги. В куриных супах у нас чешуя, а в ухе… лучше не думать, что плавает в нашей ухе, а то всенепременно получите несварение. В детстве я мечтала выйти за Семёновича замуж, потому что у него только один глаз, и мне казалось, что это прямо-таки удивительно. Но папа сказал, что никакого замужества, никогда, иначе он отправит меня на необитаемый остров. Он, наверное, из-за мамы так сказал, да? Чтобы я тоже не умерла при родах? Но ведь мама и замуж-то не выходила, так что я всё равно собираюсь умереть старой девой.

Выдав эту тираду, Саша выдохнула. Лекарь выглядел несколько ошалелым, и это было смешно.

– Душа моя, от твоих дуэлей опасностей больше, чем от гипотетических родов, – только и смог сказать он. – И кстати, канцлер пообещал мне награду, если ты прекратишь этим заниматься. Лично для этого явился прямо сюда, пока ты спала.

Саша подпрыгнула на месте, и чудесная лечебница перестала казаться таким уж приятным местечком.

– Сюда? Этот старый хрыч? Да какое ему дело?.. Нет-нет, что я говорю, – опомнилась она и затараторила: – Ну конечно, милый мой лекарь, я немедленно брошу дуэли, это всё равно назло Изабелле Наумовне было, потехи ради! Вот увидите, что я стану паинькой… но какова же будет ваша награда? Вдруг это что-то очень хорошее? Вы обязательно должны её получить!

Лекарь протянул руку через стол, взял ладонь Саши в свою и прижал к морщинистой щеке.

– Душа моя, лучшая мне награда – это твоя длинная и счастливая жизнь, – мягко сказал он. Голубые глаза в утреннем свете казались глубокими, как лесное озеро.

Саша улыбнулась ему, накрыв ладонью его ладонь на своей щеке.

– Я сделаю для вас что угодно, – просто ответила она.

* * *

Через несколько дней Александра Лядова покинула лечебницу, и Гранин надеялся, что больше они не свидятся. Пусть она впредь не получает ранений и не нуждается в его помощи.

Но чего он тогда не знал и никак не мог угадать – что они встретятся снова совсем скоро, а его судьба в очередной шанс совершит невероятный кульбит и подарит возможность наверстать упущенное время.