Читать книгу Дочь атамана - - Страница 5

Поскальзываясь на раннем, ненадёжном ещё снегу, Саша едва не кубарем слетела с крыльца и помчалась к воротам, путаясь в длинных полах распахнутой душегрейки.

– Куда, окаянная, в домашних туфлях? – летел ей в спину зычный голос Марфы Марьяновны, но до кормилицы ли было сейчас Саше, когда она увидела из окна, на каком жеребце приехал отец.

Тонкие точёные ноги, лебединая шея, изящная голова и серебристо-белый окрас – всё было прелестным в этом молодом и явно норовистом животном. Жеребец гневно фыркал, радуясь, что избавился от чужого наездника, косил умными карими глазами на подхватившего под уздцы конюха и явно примеривался, как бы укусить его пообиднее.

– Где вы его взяли, где нашли такое сокровище? – приговаривала Саша, пританцовывая и обходя жеребца по кругу. – Что за стать! Что за окрас!

– Выиграл в карты у Разумовского, – смеясь, ответил отец и вдруг подхватил Сашу на руки, разгорячённый удачной игрой, верховой ездой, ясным утром и самим своим задорным нравом. Саша взвизгнула и захохотала.

– Папа, да бросьте меня, я ведь уже совсем-совсем выросла!

– Выросла, а бегаешь по снегу в лёгких туфлях. Кому потом тебя морсами да чаями отпаивать?

– Марфушке Марьяновне! Да поставьте меня, я побегу на конюшни.

– После, Саша, всё после, – шагая к дому, весело возразил отец. – Сейчас я собираюсь позавтракать с собственной дочерью. Не вздумай променять меня на жеребца.

– Да ведь он красивее и моложе вас.

– Зараза, как есть зараза, – притворно разгневался отец, внёс её в дом, усадил на софу и стянул туфли, согревая огромными ладонями озябшие стопы. Рядом уже топталась Марфа Марьяновна с шерстяными носками наготове, хмурилась озабоченно и недовольно поджимала губы.

– Пожалуйста, Марфушка Марьяновна, только не носки, – взмолилась Саша, – я ведь вовсе не успела замёрзнуть!

Кормилица её признавала только ту суровую шерсть, которая безбожно кололась, почитая её за самую полезную. Отец, безжалостный к Сашиным просьбам, твёрдо и решительно натянул на её пятки вязаные орудия пытки, стянул с плеч душегрейку и повёл к столу.

Изабелла Наумовна, третья гувернантка Саши, уже разливала чай, куталась в шаль и смотрелась скорбной, как и всякий раз, когда хозяин дома проводил ночи за ломберным столом.

– Милая моя, – затараторила Саша возбуждённо, – видели бы вы, какого жеребца выиграл папа! Волшебный, совершенно волшебный. Как жалко его, бедного! Чахнуть всю зиму в городе, где и дышать-то нечем.

– Саша, оставь эту дурную затею, – немедленно вспылил отец, всегда вспыхивающий бурно и быстро. – У меня от тебя голова болит.

– Голова у вас болит от настоек Разумовского, – не смутилась Саша, – и собственного упрямства. Ну что вам за интерес держать меня в городе, ведь вы и замуж меня выдавать не намерены.

– А ты, стало быть, теперь захотела замуж?

– Я захотела в усадьбу, – тоже рассердилась Саша. – Третью неделю ведь уже говорю!

– Что тебе делать зимой в усадьбе? – загремел отец. – Там уже шесть лет никого, кроме глухого сторожа, нет! Поди, и шпалеры отвалились, и дерево рассохлось!

– Ну вот и пора привести всё в порядок.

– Ну почему у всех дети как дети, а у меня наказание божье!

Изабелла Наумовна, невозмутимая и привычная к различным проявлениям лядовского характера, обыкновенно в такие минуты благоразумно хранила молчание, но сегодня и её какой-то бес дёргал за язык.

– А и правда, Александр Васильевич, – спокойно проговорила она, поливая блин вареньем, – отпустили бы вы нас с Сашей в деревню. И сами видите, что девочка места себе в четырёх стенах не находит, с тех пор как…

И замолчала, испуганная.

– Ну вас к чёртовой бабушке, – устало вздохнул отец, – пойду спать. И не подходи без меня к жеребцу, Саша!

Она только молча кивнула, раздосадованная и отцовским невыносимым характером, и оговоркой Изабеллы Наумовны.

Отец строго-настрого запретил все упоминания о том, что Саша побывала в лечебнице канцлера. Тогда, несколько месяцев назад, едва она вошла в дом, как сразу поняла: ох и тяжелы оказались для домашних пять дней её лечения.

Повар Семёнович рассказал, что сначала атаман едва не спятил, когда обнаружил, что Саша исчезла прямо с дуэли, да ещё и раненая. Снарядил всех, кто квартировался зимой в городе, на поиски, но потом пришла золотистая записка от самого канцлера, и тогда атаман окончательно сбрендил, запил, затосковал и грозился развалить Грозовую башню по кирпичику, а самого канцлера разорвать на клочки.

Записка та была сожжена в печи, и написанное осталось в тайне для всех обитателей дома. Известно было только, что говорилось в ней, будто Саша в безопасности и скоро сама вернётся.

И так отец крепко стиснул её в медвежьих объятиях, стоило ей выйти из коляски, которую предоставил огромный Семён, помощник доброго лекаря, что Саша не решилась говорить ни о швах, ни о маме, ни о канцлере.

К чему теперь ворошить прошлое, рассудительно решила она, если ничего уже не изменишь. Она подождёт и заведёт разговор этот позже, когда отец не будет так встревожен. Куда уж теперь спешить, когда Катенька Краузе мертва и никто её не спас.

Однако несчастливая судьба доброго лекаря ужасно её беспокоила, и Саша первым делом отказалась от всех своих потешных дуэлей, запершись дома затворницей и обдумывая, как бы ей встретиться с канцлером.

Не заявишься же к нему домой, велев охране распахнуть двери перед внучкой-бастардом.

Если бы этот страшный и недоступный простым смертным человек хотел увидеться с Сашей лично, то уж как-нибудь бы всё да устроил. Поэтому она совершенно не была уверена в успехе подобной эскапады, но и отступать не собиралась.

Саша совсем уж было решилась отправиться с визитом к докучливой княжне Лопуховой, про которую лекарь говорил, что та приятельствует с канцлером, как Мария Михайловна сама явилась.

В те дни отец не отходил от Саши ни на шаг, встревоженным ястребом кружась вокруг, что было смешно: дуэли тревожили его меньше, чем крошечное соприкосновение с канцлером. Однако безобидная старушка была допущена к Саше безо всяких препон, и они устроились пить чай в зимнем саду, между кадками с лимонами и геранями, а ветер за окном гонял осенние листья.

– Знаю, милая, всё знаю, – княжна Лопухова по-свойски похлопала Сашу по руке, её старомодные букли покачивались. У Марии Михайловны была такая тонкая кожа, какая бывает только в глубокой старости, но держалась она бодро, а в ясных глазах светился острый ум. Саше стало интересно, не варит ли таинственный цыган Драго Ружа омолаживающих снадобий и для неё. – И про голубчика нашего лекаря знаю, и про то, о чём он тебе поведал, и про то, что ты от глупостей своих отказалась. Всё к добру, Сашенька, всё к добру. Это папенька совсем тебя распустил, сумасшедший, шальной мальчишка…

– Не говорите так об отце, – невежливо перебила её Саша и спросила нетерпеливо: – Что же там с лекарем? Какая награда ему была положена?

– Свобода, свобода, милая, – с улыбкой ответила княжна Лопухова. – Между нами говоря, Карл Генрихович безобразно с ним поступил, уж я просила-просила, но куда там! Смерть Катеньки на всех пагубно повлияла, на всех.

– Значит, он теперь свободен? – закричала Саша, и даже слёзы выступили у неё на глазах от счастья за лекаря. – Да где же теперь его искать-то, Мария Михайловна? Куда он пошёл? Что с его семьёй?

– Зачем же тебе его искать, – удивилась Лопухова. – Отпусти его, милая, забудь. Дай бог, и найдёт он своих, всё теперь сложится.

– Да как сложится, когда у человека двадцать два года из жизни вырвали, – всхлипнула Саша и сама себе удивилась. Никогда она не была чувствительной барышней, льющей слезы по всякому поводу, но только одной мысли о несправедливой судьбе лекаря было достаточно, чтобы глаза оказывались на мокром месте.

Вся её молодая пылкость, верность, благодарность принадлежали теперь этому доброму старику с широкими плечами, седыми волосами и небесными глазами.

И только одна мысль о том, что никакое ранение (а Саша уже намеревалась как-нибудь намеренно уязвить себя) не приведёт её больше в светлую лечебницу, вызывала в ней новое желание разреветься.

Никогда больше она не найдёт, не увидит лекаря, не сумеет наградить его за загубленную судьбу и ничего не сможет теперь поделать.

И ведь даже имени его не удосужилась узнать, а теперь уже и спрашивать незачем.

Их дороги только соприкоснулись на несколько дней, да и разбежались снова в разные стороны, и Саша вдруг ощутила такую апатию, такое безразличие ко всему вокруг, что немедленно решила покинуть город и уединиться в деревне.

Старая усадьба манила её воспоминаниями о безоблачных детских годах, собачьем лае, лошадином ржании, криках уток, белоснежных сугробах, бескрайних просторах, скрипе половиц и деревенских ковриках повсюду.

Отец считал, что ребёнка надо воспитывать на свежем воздухе, но вторая гувернантка, мадемуазель Жюли, в один прекрасный день объявила, что этак Саша вырастет провинциальной дикаркой, и тогда они перебрались в столицу. Переезд мало повлиял на Сашин необузданный характер, и как только скандальные её дуэли стали известны публике, мадемуазель Жюли написала полное едкой желчи письмо о том, что атаманова дочка всегда была безнадёжна.

Они прочли это письмо вместе с Изабеллой Наумовной, и третья гувернантка только тонко улыбалась. Её педагогическая метода заключалась в том, чтобы не замечать Сашиных выходок и ловко притворяться, будто её воспитанница – вполне приличная барышня.

* * *

Покончив с завтраком, Саша отправилась к отцу, который уже облачился в халат и пристроился вздремнуть в кабинете. Атаман Лядов не одобрял тех, кто спал при свете дня, поэтому отдыхал не в собственной спальне, а на неудобном диване, словно прилёг всего на минутку, устав от трудов праведных.

– Папочка, – сказала Саша и задрожала голосом, затрепетала ресницами, – ну отпусти ты меня в усадьбу, ну зачахну я у тебя в городе!

– Только не плачь, – испугался отец. – Александра, прекрати немедленно. Да чёрт с тобой, окаянная ты девка!

Она взвизгнула и бросилась ему на шею.

– И жеребца, жеребца отдашь со мной, правда, милый мой? – прошептала она, уткнувшись носом ему в грудь.

– Жеребец-то тебе зачем? – простонал он в отчаянии.

– А я его с Карой скрещу.

– Да стара уже твоя Кара!

– Тогда с Милостью, её дочерью. Я их за зиму откормлю, нагуляю, вот увидишь, какие у нас отличные жеребята получатся! Пап, ну сколько можно лошадей из-за границы возить, они к нашему климату не приученные. Выведу тебе новую породу, зимостойкую, и твои войска меня героем объявят.

– Герой-герой, – смеясь и отбиваясь от её объятий, согласился отец. – Верёвки ты из меня вьёшь, лисица бесстыжая. Поди позови мне Гришку, начну собирать тебя в экшпедицию. Ох и дурная ты у меня девица, ох и сумасшедшая!

* * *

Саша висела на заборе и наблюдала, как конюх выгуливает жеребца, когда за её спиной послышались шаги и деликатное покашливание.

Она оглянулась – там стоял незнакомый детина лет этак тридцати, с непокрытой головой, в строгой одежде. Русые волосы блестели из-за противного и мелкого ледяного дождя, пришедшего на смену снегу. Был незнакомец высок, широкоплеч и как-то по-деревенски размашист, никакого особого интереса не представлял, и Саша вернулась к своему созерцанию серебристо-белого красавца.

– Хорош, – оценил жеребца незнакомец.

– Его зовут Бисквит, – сообщила Саша. – Понимаете в лошадях?

– Да я как-то больше по людям, – признался он со смешком. Голос его был глубок и густ. – Михаил Алексеевич Гранин, управляющий для вашей усадьбы. Александр Васильевич отправил меня представиться вам.

– Управляющий? – удивилась Саша и слезла с забора. – Откуда же вы взялись?

– Меня княжна Лопухова рекомендовала.

– Ах вот как. – Она безо всякого любопытства снова оглядела его, отмечая голубые глаза, решительный подбородок, нос картошкой и немного неуверенную улыбку. – А Мария Михайловна сообщила вам, что придётся ехать в деревню восстанавливать старую усадьбу? И чтобы вы представляли глубину предстоящих вам испытаний – папа снаряжает с нами повара Семёновича, а его яства не всякий переварить может. Однажды мы обнаружили в ягодном взваре гвоздь.

Гранин склонил голову, его глаза весело прищурились.

– Вы будто отговариваете меня, Александра Александровна. Не нравлюсь?

– Ах, всё равно, – пробормотала она. – Плохо, что в лошадях не понимаете. Я намерена вывести новую породу для папиных войск.

– Удивительное для юной барышни желание.

– Барышня ваша бабушка, – не удержалась она, а он вдруг рассмеялся уютно, неуловимо напомнив доброго лекаря.

– Кто ваш отец? – спросила Саша, впрочем, не ожидая услышать желаемое.

– Проходимец, – пожал он плечами. – Заезжий торговец, соблазнивший мою мать.

– Значит, мы с вами оба бастарды, – заключила Саша, поражаясь такой обоюдной откровенности. Разве ж мыслимо признаваться в этаких интимностях кому попало. – Что ж, пойдёмте, Михаил Алексеевич, у нас перед отъездом много дел.

– Я уеду раньше вас, – сказал он, подстраиваясь под её широкий, совсем не девичий шаг. – Оценю масштаб разрушений и напишу вам, как только усадьба хоть немного будет готова.

– Нет-нет, ни за что я такого не допущу, – живо возразила Саша. – Лошадей и правда раньше времени дёргать не будем, бог знает, в каком состоянии конюшни. А мы прекрасно приспособимся, вот увидите. Живёт же там сторож, и мы как-нибудь.

– К чему такая спешка? – удивился он.

Саша помолчала, запрокинув голову к серому унылому небу.

– Тошно мне тут, – произнесла неожиданно, – некуда себя деть. А безделье – верный спутник хандры.

– Хандра нам совершенно ни к чему, – согласился он охотно.

Осталось только уговорить отца отпустить её уже через несколько недель, а не ближе к весне, как он, наверное, втайне планировал. Ну ничего, отец упрям, да ведь и Саша – Лядова.

Засмеявшись, она снова посмотрела на Гранина.

– Ну так расскажите мне о себе, Михаил Алексеевич, – велела Саша строго, – однако имейте в виду, что быть вам мне верным товарищем, а если надумаете слушаться лишь папеньку, так я вас быстро со свету сживу.

– Ого, – отозвался он смесью иронии и почтения, – с такой угрозой я, разумеется, вынужден буду считаться, так что располагайте мной, Александра Александровна, целиком и полностью.

И где только княжна Лопухова его раздобыла, такого покладистого?