Читать книгу Мария - - Страница 2

Екатерина Алексеевна порхала по горнице, придерживая обновку по силуэту. Портной из немецкой слободы знал, как угодить царской родственнице. Он был уже не единожды выписан в теремной дворец за два года, так что вкусы и пристрастия уже давно уловил. Его же услугами пользовались немногие тамошние жители.

На Екатерину Алексеевну немец шил с удовольствием. Какому мастеру не льстит столь бурная реакция на результат дел своих? И какого дельца не соблазняет звонкие рубли в щедрых руках царских сестёр?

Однако в тот день что-то было всё же не так. В горнице присутствовали все Романовские женщины, за исключением Измайловской царицы с семейством. Даже недолюбливаемая прочими Наталья Алексеевна изучала некую книгу в свете лучины.

Всё было тихо и мирно. Однако, девицы словно ждали того слова, чтобы отделаться от иностранца.

Царевна Мария, одетая по-польски, встала со своего места и попросила одну из нянек найти «Алексия». Она же обратилась к портному: «Наш добрый друг, господин Мирх. Мы благодарны Вам за Вашу работу. Примите же то, что Вам причитается. И уж не обессудьте, оставьте нас. Нам поговорить требуется».

Немец с поклоном принял кошель и удалился.

– Всех касается, – строго сказала царевна, уперев руки в бока.

Только когда в расписной палате ни осталось дворни и приживалок, оцепенение словно бы спало. Хоть все остались на тех же местах, и не сделали ни одного нового движения. Наталья так же читала книгу, Екатерина вертелась перед Феодосией, смирно сидевшей у окна на лавке, а Мария так и стояла посередь горницы.

– Если вы, тётушки, хотите что-то сказать мне, так говорите, -спокойно заявила девушка, стоящая лицом к разноцветному окну.

Лучи заходящего солнца падали на каштаново-янтарные локоны, играя в них радужными бликами.

– Да это мы у тебя, Машенька, вызнать хотели: от чего уже третий день как не в себе? Всё где-то витаешь. Да пужаешься каждого шороха, – отложила Наталья книгу.

Феодосия, ближе других сидевшая к девушке, взяла её руку в свои и мягко сказала: «Святой Сергей Радонежский учил, что в ближних человек находит утешение и понимание. Сердце, открытое ближнему, открыто и Богу».

– Не к чему знать то, что потревожит сердце, – попыталась увильнуть Мария, но не вышло.

Наталья Алексеевна, шелестя немецкими юбками, поднялась со своего места, и прошествовала к сводной сестре и племяннице. Младшая царевна фигурой пошла в покойную мать, и в свои двадцать семь всё ещё была стройна и хрупка, тогда как Мария выглядела гораздо дороднее. Рядом они выглядели как уточка и лебедь.

– Мы знаем тебя слишком долго, а уж мои возлюбленные сёстры тебя растят с пелёнок. И уж кого-кого, а нам лукавить не надо, – заявила она. – Третий день нос за стены не кажешь. Когда такое было?

– Тётушки, ваша доброта не знает пределов, – продолжила упорствовать Мария. – Но сия проблема не ваша забота. Уж с ней я справлюсь как-нибудь сама.

Она старалась правильно подбирать слова в том разговоре. Собственно эта привычка была с девушкой всегда – лет с десяти. Уж знала, что каждое слово, сказанное ею, может обернуться и одной, и другой стороной. А ж любимым родственницам рассказывать те ночные события и вовсе казни египетской подобно. Даже Наталья, выросшая вроде в Преображенской атмосфере, и то подняла бы крик. Волна за волной набежали бы упрёки в думу – она ближе -, а потом дядюшке Петру Алексеевичу. А уж если такие новости добрались бы до маменьки! Романовы женщины со времён Ксении Ивановны за своих детей бьются яростнее орлиц. А тогда на весь накопившийся нереализованный материнский инстинкт их было не так много: Мария да царевич Алексей. Дети Царицы Салтыковой да Царевны Феодосии – не в счёт. У них свои мамы-пап были.

Малыш-наследник престола, родившийся уже в Кремле, был обожаем всеми. Особенно Марией Алексеевной. Хоть та и видела его редко, но при каждой встрече задаривала ребёнка подарками, играла с ним и просто находилась рядом.

В основном наследник престола проживал вместе с тёткой Натальей в Преображенском, вдали от Милославской родни. Хотя даль эта была относительной. Кремль то далече, да вот Измайлово близко. Но, пожалуй, Пётр не считал вдовую Царицу брата своего уж слишком тлетворной. Салтыкову царь уважал, любил и почитал.

Мария же родилась среди расписных палат. И росла там, под присмотром царской родни, будучи любимой и Милославскими сёстрами, и Натальей Алексеевной, и Салтыковыми. Только Наталья Кирилловна с Лопухиной так и не приняли девочку. Да только последней мнение мало волновало Марию, но царица-мать внушала священный трепет.

Ещё шестилетней девочкой, Мария со свойственной ей, в том чудном возрасте светлого взгляда на всё, старалась примерить Царскую семью и подружиться с грозной Нарышкиной. Ей всё казалось, что Мир должен был быть во всём мире. Да только без толку. Противостояние двух жён царя Алексея Михайловича продолжался ещё долгих четыре года. В 1694 году смерть уровняла родню.

Дочери Милославской с кончиной мачехи поостыли и стали добрее к своей единокровной сестре Наталье. К тому же в Теремном дворце оставались самые лояльные из девиц. Однако, любимая сестра Петра всё же предпочитала Преображенское. Ей там было свободнее.

Мария, внезапно для всех, стала птенцом гнезда Петрова. Молодой государь таскал малышку повсюду с собой. За что получал укоры и матери, и жены. Поскольку единственный сын не получал столько внимания, чем эта «приблудная».

Несмотря ни на что, Пётр не отсылал от себя девочку. Возможность было им уловлено одинаковое биение сердец. Специально для своей «Zëgling»2 выписал через Лефорта из Европы учителя, и дядьку малышке возвернул.

Мария сама себя с детства называла «Птичкой». Порхает она с дядюшкой по верфям, переезжает с места на место: из Кремля в Преображенское, оттуда могла пойти в Измайлово, или на Остров.

Из всего своего окружения, она была самая свободная. Как птица лесная, но вот «город» не хотел её принимать.

Так что Мария здраво рассудила, что, если уж поделиться с кем-то о произошедшем для начала, так это с Александром Даниловичем. «Он умён и хитёр, – решила она. – Подберёт нужные слова». Именно с Меншиковым. Мария не хотела направлять царский гнев на младшего Ромодановского. Поэтому рассудила, что если дело государево, то Петру и так про него известно, а если нет, то и не надо уж тогда глубоко посвящать дядюшку.