Читать книгу Мария - - Страница 8

Мария поняла, что ей хорошо. Впервые, возможно, за очень долгое время. Голова лежала на мягкой подушке, вокруг тела обёрнуто одеяло. Было тепло, уютно. В комнате пахло по-особенному: яблоками и чем-то сладким.

Девушка вскочила на кровати с чудесным осознанием: «Апельсин». В небольшой спальне Ромодановского-младшего пахло заморскими фруктами.

Осмотрев комнату, Мария разочаровалась. Как оказалось представителю одной из знатнейших и богатейших фамилий России было надо мало для счастья.

В спальне не было ни единого предмета роскоши. Только кровать, табурет, небольшой шкаф и сундук. Едва ли можно было назвать три иконы в красном углу богатством.

Мягко ступая по деревянному полу, Мария, старалась не хромать, подошла к Красному углу и заглянула в него. Образов действительно стояло три. В центре – Спас Нерукотворный, написанный совсем недавно. Слева – довольно старое, потемневшее изображение Богородицы с младенцем, а справа взирал Архангел Михаил. Иконы были простые, без окладов и небольшие.

Отойдя, девушка подняла с сундука толстый халат, надела его и босая вышла из комнаты.

Коридор был пуст. С первого этажа доносились приглушённые лестницей разговоры слуг, гремела посуда, скрипела мебель. Мария подошла к краю и перегнулась через перила.

– Они готовят торжественный ужин, – раздалось с другого конца коридора. – На котором мне открутят голову и вывесят её на Лобном месте.

Ромодановский стоял в проёме двери, вытирая руки о полотенце.

– Да Вы проходите, Мария Фёдоровна, поговорить надо, – сказал мужчина спокойно, но в его голосе слышался скрежет капкана.

Михаил зашёл обратно, и девушке пришлось последовать за ней.

Комната, скрывающаяся за дверью, словно бы перенесла Марию на пару лет назад, в далёкую Англию, где в королевской резиденции была «oragery».

– Присаживайтесь, – предложил мужчина, указывая на кресло напротив того, в которым расположился сам.

А Мария с удивлением рассматривала высаженные в кадках растения: тонкие деревца разного возраста и стадии созревания плодов. Она хотела в порыве восхищения дотронуться до зелёных листьев, но не стала этого делать, заметив злой взгляд сыскаря, и покорно села на предложенное место.

– Нравится? – спросил вдруг мужчина, схватив со стола большой шершавый апельсин.

Мария, наблюдавшая за тем, как Михаил крутит его, а потом монотонно чистит, поняла, что впервые в жизни её ждёт настоящая порка. Даже в детстве шалости вызывали у дядюшки смех, а прочие и не смели её и пальцем тронуть. Тётушки были слишком добры и предпочитали слово рукоприкладству.

– Вы ведь не за этим меня пригласили, чтобы садом похвастаться, – хрипло ответила девушка, опустив глаза на свои руки.

– Не нравится? – в упор посмотрел на неё Михаил.

– Красиво, – выпалила Мария и замялась.

Отдышавшись и собравшись с мыслями, она ответила на взгляд сыскаря: «Зачем Вы это спрашиваете?».

– Затем, что мне необходимо потянуть время, иначе меня приговорят к смертной казни по Уложению твоего деда, – мужчина вскочил и встал с другой стороны своего кресла. – вот скажи мне: какого чёрта ты, зная о том, что происходит на улицах, выперлась ночью? Куда, мать твою, надо было так спешить, чтобы тайком выбраться из палат и пешком пойти куда-то?

– Возле конюшни семёновцы стояли, – попыталась пошутить девушка и потёрла больное горло.

Она поморщилась от прикосновения к свежим синякам.

– Семёновцы, – повторил Михаил, вздохнул. – Я очень хочу знать: кто тот человек – твой любовник – к которому ты пошла…

Девушка слушала упрёки с широко раскрывшимися глазами. Возмущение бурлило в ней, готовое перелиться через край, как белок в двух плошках. Когда же сыскарь закончил, в голове у Марии прибывала лишь одна мысль: решение защитить себя и оправдаться – дать Ему пощёчину.

Ладонь не долетела пару сантиметров, когда сухая, горячая рука перехватила её. Чёрные и стальные глаза обменялись всем, что накипело. Тут была и злоба, и беспокойство, и недоверие, и обида. Это продлилось мгновение и оборвалось, когда второй ладонью девушка дотронулась до лба Ромодановского.

– Михаил Фёдорович, Вы в курсе, что у Вас жар? – одновременно строгим и обеспокоенным голосом спросила она.

– Это не важно, – отмахнулся мужчина, убирая руку девушки со своей головы.

– Не важно?! – настало время Марии возмущаться, хоть и делала она это осипшим голосом, от чего Михаил рассмеялся. – Температура – первый признак всех болезней. Это значит, что организм борется. Давно держится?

– Дней десять – двенадцать, – пожал мужчина плечами, позволяя усадить себя в кресло. – Да не считал я. Потемпературю и пройдёт.

– Насморк? Аппетит? Да ты горишь!

– А ещё он во все бредит, – заметила служанка, случайно подслушавшая разговор. – Барин, стол готов, а Митька говорит, что гости подъезжают.

– Дарья Аркадьевна, пошли за лекарем. Проси его сюда прийти, – попросила Мария.

– Дарья, позови кого-нибудь. Оденьте Марию Фёдоровну, – успел сказать Михаил прежде, чем женщина вышла в коридор. – Спасибо, конечно, за заботу, но она лишняя. И не уходи от темы. Куда ты шла?

– Сюда, – честно ответила девушка.

– Зачем?

– В голову пришла идея. Хотела её высказать. Знаю, что Вы спите урывками. А сейчас её забыла. Я додумалась до возможной связи между местами преступлений, кажется.

– До утра потерпеть никак?

– Не подумала. Мне как-то один инженер сказал, что дважды в одну воронку ядро не падает. Похоже – это не про меня.

– Иди – одевайся. Иначе нас заставят пожениться, увидев тебя в таком виде.

Когда закрылась дверь, мужчине показалось, что ни то Марии не хотелось уходить, ни то хотелось возразить на его фразу. Но как только он остался один и чуть прикрыл глаза, пытаясь сосредоточится и успокоиться, ему показалось, что голове шла в одну сторону, а тело совершенно в другую.

Однако, Михаил был слишком упрямым и гордым, чтобы обращать внимания на банальную простуду. Своё он уже отболел в детстве, как ему казалось.

Поэтому мужчина встал, чуть пошатнулся, но вышел в коридор.

Домашняя жизнь приобрела новые оттенки и словно бы заиграла новыми звуками. Роде бы всё было по старинке. За исключением радостной воркотни, доносившейся из спальни. Михаил прислушался.

– А мне, Мария Фёдоровна, больше то синее по нраву пришлось. Вы в нём на настоящую царевну похожи. На ту, что из сказки, – сказала Устинья, горничная, которой недавно исполнилось пятнадцать лет.

– Скорее уж на принцессу из Европейских сказок. Мне ещё косу или гроб хрустальный, – рассмеялась девушка.

– Зачем гроб? – не поняла простая душа.

– А у них очень популярны сказки, где прекрасная принцесса засыпает. Её верные друзья-покровители кладут в волшебный гроб, а потом приезжает красавец-молодец, целует её и они живут долго и счастливо.

– Так не бывает, – вздохнула Устинья. – Как этот принц вообще узнает, что где-то ждёт принцесса?

– Либо они уже обручены, – припоминала Мария. – Либо, что чаще, случайно натыкается.

– А вот так бывает. Подождите, а это куда крепить? Всё поняла.

– Да там петелька есть.

Михаил привалился к стене, пытаясь дышать глубоко, чтобы унять приступ тошноты и шум в ушах. Ему хотелось сесть куда-нибудь подальше, чтобы никого не было. А когда рядом пахнуло совершенно отвратным, он дёрнулся и завалился.

– Тихо, тихо. Вы чего? – испугано заговорил голос Марии совсем близко.

– Чем пахнет? – спросил мужчина.

– Духи мои, – всё так же говорила Мария, выравнивая сыскаря. – Мне их во Вене подарили. Корица и гвоздика.

– Резкие, – смягчил свои слова мужчина, открыл глаза и осмотрел наряд.

Для встречи с венценосным дядей Михайлова выбрала необычное платье.

– Тебе бы ещё бороду и музыку шведскую, – прокомментировал Ромодановский.

– Да ну тебя, – топнула ногой в высоком красном сапоге и завертелась, демонстрируя обновку, как самая обычная девчонка. – Правда здорово? В лучших традициях Домостроя. А то я боюсь, что князь-кесарь не одобрит немецкое платье.

– Тебе очень идёт.

– Спасибо. Александр Данилович постарался. Подарок.

Михаил дёрнулся. Он никогда особо не любил Меншикова, хоть и не мог не уважать его хватки.

А платье девушке действительно было очень к лицу.

Помимо баснословно дорогих сапог, плотно прилегавших к ноге, он её накупил всего и много. Чуть выше лодыжки начинался косоклинный сарафан. Только он был чуть более приталенным. Цвет – красный, но в ткани мужчина был не силён. К тому же Михаил привык к новомодным веяньям в виде декольте у Марии, а тот сарафан был под горло с расшитой золотыми нитками воротником, от которого шла широкая вышивка посередине, переходившая в самый низ подола и обходившая его по кругу.

Под сарафан была надета золото-бежевая рубаха, которую словно бы расписали солнечными лучами, с твёрдыми, прямыми манжетами.

Поверх был надет красный узорчатый опашень с золотым подбоем. Он был явно плотным, на прохладную погоду. А довершал образ широкий алый пояс на талии.

– Ты мне только кого-то напоминаешь, – сказал Михаил, подперев рукой подбородок. – Только вспомнить не могу кого.

– Я тебя стукну.

– Не хохлома, ни гжель. Это вообще другая степь, – думал он, потом защёлкал пальцами. – Ну эта – не выговариваемая. Которая не жостов.

– Шекснинская «золоченка», -на одном выдохе подсказала Мария.

– Она. Ладно, кажется, там все собрались. Надо вставать, – сказал сыскарь и поднялся на ноги. – Как твоё горло?

– Всё хорошо, спасибо. Посаднит немного и перестанет. Но может Вам всё- таки прилечь? – спросила девушка, подходя вплотную и дотрагиваясь снова до лба мужчины. – У Вас жар. И вот сыпь какая-то пошла.

Михаил перехватил руку девушки и коротко поцеловал запястье: «Иди вниз. Не стоит беспокоится. Я переоденусь и буду».

Девушка только потрепала его по кудрявым волосам и, смирившись, спустилась вниз.

А сыскарь завернул в свою спальню, больше напоминавшую развал женской одежды на базаре. Среди всего этого безобразия Устинья, пользуясь отсутствием Михайловой, примерила один из парчовых кафтанов.

Едва заметив барина, она подскочила и быстро вылезла из него, нелепы пытаясь оправдаться.

– Я ей ничего не скажу, – пообещал мужчина.

Повеселевшая девчонка в три минуты помогла ему сменить домашнее платье на более или менее парадно-выходное из тёмно-зелёной ткани.

– Я тут приберу. Не извольте сомневаться, – сказала она, помахивая Михаилу в спину ладонью.

Но в коридоре мужчине стало совсем плохо. А когда его рука коснулась перил лестницы, в голову ударила тьма.

Лекарь прикрыл за собой дверь, оставив небольшую щель. Он осмотрел присутствующих в коридоре людей. Евдокия Васильевна и князь-кесарь расположились в креслах посередине. Царь Пётр Алексеевич, уставший сидеть на одном месте, ходил вдоль стены, читая попутно подаваемые Меншиковым бумаги. Больше в комнате никого не было только на первом этаже были слышны тихие разговоры.

Князь-кесарь грозовой тучей развалился в своём кресле, то и дело бросая взгляд на немецкие часы. Его глаза был налиты кровью, лицо и руки покрылись белыми пятнами. Но как только врач предстал перед собранием Ромодановский первым задал вопрос: «Что с моим сыном?».

– Оспа, – буднично ответил Август Иванович.

В комнате повисла тяжёлая, скорбная тишина. На лестнице раздались быстрые шаги нескольких людей и на втором этаже появился Трофим с большой бадьёй с водой, а следом – Мария со стопкой белых полотенец.

– Молодой человек, – обратился доктор к парню, – поставьте ношу в комнату и не приближайтесь к своему господину.

Дворовой опасливо вошёл в спальню, словно просовывая руку в банку со змеёй, и поставил деревянный таз на ближайший табурет. Вышел и раскланялся, чтобы быстро унесли ноги обратно на кухню, где сбились все слуги, кроме Савелия Платоновича, топтавшегося всё на той же лестнице.

Оспа в доме. Оспа у хозяина. А это значит, что она может быть у любого.

– Но он ведь выздоровеет? – с надеждой спросила Евдокия Васильевна.

– Не могу дать никаких прогнозов. Болезнь довольно запущенная. Переносил он её на ногах. Всё в руках Господа нашего. Некоторые лекарства я выпишу – куда без них? – чтобы облегчить страдания, но …

– Что скажешь делать, Август Иванович? – спросил Фёдор Юрьевич.

– Постельный режим, режим питания я скажу повару. Найдите сиделку, уже переболевшую. Жаропонижающее, кровопускание. И молитва. Но без лечения медикаментозного не будет выздоровления!

Михаилу казалось, что он находится в бурном потоке воды, но как бы стоял на одном месте. Из него ему никак не удаётся выплыть.

Его иногда словно бы швыряло из стороны в сторону, било о камни или брёвна, то в горло лилась вода, наполняя лёгкие огнём. А где-то там – над глубиной потока – разговаривали люди. Их голоса были очень глухие, иногда совсем как шелест бумаги. Но всё равно, слова были словно из другого языка. Он их знал, но воспалённый болезнью мозг не мог ни думать, ни понимать их смысл, ни складывать в предложения.

Чувство незавершённости дел, несказанности фраз присутствовало в его бурном оспином бреду. В какой-то момент буря успокоилась, и мужчина смог спокойно выдохнуть и понял, что ему ещё надо кого-то спасти и кого-то убить.

Михаил вынырнула из своего потока и, открыв глаза, он оказался в спокойном сне. Он плыл словно бы в облаках, полностью окутанный ими. Но то всё равно оставалась река.

Мужчина понимал, что это был и не сон, и не явь. Было словно всё в тумане, в пухе и облаках. Он словно бы падал в светлое никуда, где не было ничего – даже света.

Внезапно сыскарь понял, что он мыслит и открыл глаза.

Сны ему снились часто. Он были как правило яркие, запоминающиеся. Он сразу понимал – что это оно – сладкое эхо жизни.

Михаил прибывал в воде. Но теперь это был не бурный поток, а нежный, словно летний ветерок. Он ненастойчиво нёс мужчину вдаль, делая тело невесомым.

Ромодановский улыбался, подставляя лицо невидимому солнцу, бирюзовому небу и перебирая пальцами ленты реки. Он бы так и плыл, если бы голова не дотронулась до песка. Мужчина сел в воде и обернулся на берег.

Вдалеке, на холме стоял высокий, многоглавый храм, словно для каждого святого там был свой предел. Он устремлялся ввысь. Сиял белоснежными стенами. Среди облаков мелькали православные кресты над золотыми куполами с серебряными звёздами.

Михаил встал из воды и пошёл по петляющей тропинке вверх. Трава, растущая по бокам, достигала мужчине плеч. Она колыхалась, словно продолжение волн реки. И словно бы мешая идти.

Сыскарь пробирался к храму. Одежда на нём всё ещё была мокрой и с неё лилась вода, оставляя следы на песке. Идти в горку было трудно. Практически невозможно. По спине мужчины лился пот, а голову пекло несмотря на то, что волосы спадали мокрым водорослями.

Михаил остановился только увидев перед собой деревянные двери с изображением евангельскими сюжетами. Однако больше его удивили стены. Они были белокаменные, но с искусной резьбой: по храму словно бы ползли виноградные лозы, лианы, цветы и вьюны.

В храме было и прохладно, и тепло. В нём царил и свет, и полумрак. Михаил почувствовал в нём себя очень комфортно и спокойно.

Убранство было мало отличимое от обычного православного храма. Стены от пола до потолка расписаны, а вот образы выложены мозаикой. Под ликами стояли круглые чаши с песком, в которых горели свечи. Их свет оживлял всё вокруг.

Почему-то внутри огромный храм казался очень маленьким. Но он не был пустым. Перед алтарём стояла женщина. На вид молодая. Однако точно Михаил сказать не мог – она стояла спиной.

Это была очень хрупкая фигурка, нежная. Одну руку она прижимала к груди, а второй периодически крестилась. Иногда делала поклоны. Одета женщина была в длинную чёрную юбку и рубаху, а волосы покрывал платок.

Михаил, оставаясь всё таким же мокрым, опустился устало на пол возле стены. Он смотрел женщине в спину, но голоса её не было слышно. Правда было понятно, что она молилась.

– Сынок, почему ты сел на полу? – внезапно спросили рядом.

Ромодановский поднял голову и увидел старика в простой крестьянской одежде.

– Устал. Да и храм боюсь испачкать.

– Чем же ты можешь его испачкать? – спросил старик.

Михаил уже хотел сказать про воду, но вдруг понял, что одежда его сухая. Мужчина встал и уже внимательнее осмотрелся.

Однако всё вокруг словно бы стиралось, становилось размыто. Всё. Кроме алтаря и молящейся девушки.

– Вот и молодец, – похвалил крестьянин. – Подниматься надо всегда. Ведь всё наладится! Надо потерпеть. Господь терпеливых любит. Потерпи немножечко, чадце мое. Да, неправильно поступили, а ты потерпи. Так будет лучше. Вот посмотри на меня, я улыбаюсь. И ты улыбайся так же. Все будет хорошо.9

Но Михаил смотрел только на женщину, он начал слышать слова, доносившиеся из её уст. И ему хотелось улыбаться.

– Не дай … разочароваться в людях, укрепи …, помоги в за…, пошли ему любовь и счастье. Пусть его любят те, кого и он любит, пусть полюбят его и враги, и никто не причинит зла.

С каждым словом речь слышалась всё чётче и чётче.

– Она здесь уже давно, – шёпотом сказал старик. – Давно молится. Не уходит. Влюблённые они такие. Молодёжь. Мой тебе совет, сынок – иди домой. И пусть она уйдёт наконец. Пусти её от сюда.

– Почему ты не уходишь? – спросил Михаил у женщины.

– Подожди, господин, когда дошью я воздух для церкви святой, – ответила женщина.

Мужчина только кивнул и пошёл на выход. А в двери бил яркий свет.

Мария поселилась в спальне, дверь которой была смежной с комнатой больного. Но практически не бывала в ней. Всё время она старалась посвящать своему подопечному.

Иногда заезжал Фёдор Юрьевич, а Евдокия Васильевна в первые дни вообще поселилась в доме сына. Как и любая мать, она волновалась. Но по настоянию дочерей, вынуждена была вернуться к себе домой. Она тоже избежала страшной болезни, и перспектива заразится в пожилом возрасте беспокоило всех Ромодановских.

Мария осталась в доме мужчины практически за полноправную хозяйку. Слуги, напуганные страшным мором, возможной потерей барина, напоминали всполошённых кур. Они разумно полагали, что, если произойдёт непоправимое, их пустят с молотка. Поэтому восприняли доктора и Марию как единственных своих спасителей.

Вся жизнь дома на Евлопской перестроилась на «осадное положение». В барский дом запретили вход всем, кто не болел оспой. Но их оказалась добрая половина. Семёна Яковлевича, рвавшегося в помощь своей питомице, Мария со всем почётом и уважением отправила восвояси.

– Дядька, я не хочу тебя потерять, – сказала она отправляя его домой.

Старый черкас долго ворчал, стоя во дворе. Он курил, упрямо сидя на крыльце. Уговорить его смог только Савелий Платонович. В итоге старики сошлись на том, что деньщик будет помогать им, принося продукты и по возможности лекарства.

Возле постели больного, в итоге, на постоянной основе осталась Мария, доктор Семёнов и Никита, выполнявший тяжёлую работу, на которую ни девушка, ни субтильный лекарь не были способны.

Известие о болезни младшего Ромодановского вызвало переполох среди боярского общества. Часть считали, что своевольный мальчишка допрыгался по своим «варварскими дружкам». Часть сочувствовала несчастному семейству, но шёпотом добавляли, что «то наказание за злобу отца». Но практически все оставались вдалеке от забот и истинного горя. Люди всегда были привычны быстро выражать сочувствие там, где это требуют нормы приличия и так же быстро дистанцироваться от этих переживаний.

Но некоторые семьи ситуация в доме Михаила Ромодановского действительно задела.

Царская семья, особенно женская часть, была недовольна нахождением Марии в эпицентре болезни. Когда новости добрались да стен Новодевичьего монастыря, в адрес Петра пришла записка, написанная двумя подчерками с настойчивой просьбой удалить «девочку от возможной опасности».

Венценосный младший брат не стал отвечать прочитанному, а уехал на смотр очередного манёвра, на словах сказав сёстрам, что «Мария имеет право делать то, что ей угодно и дарить свою заботу тем, кто в этом нуждается».

Большое волнение было в семье старших Ромодановских и их дочерей. Иван, находившийся в Новгороде с инспекцией, писал в письмах о своих страхах о брате и безмерной благодарности Марии Фёдоровне.

Фёдор Юрьевич не зря возглавлял специфический приказ и давно, казалось, убил в себе все эмоции. «Господь даёт и забирает» – так считал он. Мужчина давно взял на вооружение слова своего духовника: «Не стоит переживать о том, что тебе не подвластно и что ты не можешь изменить». Перед главой семьи, выстраивавшего через детей кольчугу своей власти, встала проблема взаимоотношений с князьями Хованскими.

Обручение Михаила и Прасковьи, дочери Петра «Змия», висело на волоске. Свадьба и так откладывалась уже несколько лет. Хованский ждал. Девушка тоже ждала, желая достойного, богатого, знатного и красивого мужа. И хоть последнее и не слишком подходило Михаилу, но прочее перевешивало. Но видимо, всякому терпению приходит конец. К тому же возле Петра начали виться Баратынские. Возможность такого союза очень тревожило князя-кесаря.