Читать книгу Образы детства: На Самотёке. На Чудовке. Стихи - - Страница 10

Новый год и дни рождения ограничивались семейным кругом.

Под новый 1949-й год папа купил очень красивый толстый календарь с цветными репродукциями картин русских и советских художников: «Письмо с фронта», «На охоте», «Фашист пролетел». Румяные мордастые колхозницы на солнечном току деревянными лопатами весело бросали золотое зерно в большую кучу…

В конце календаря оказались рисунки для вырезания и склеивания самодельных ёлочных игрушек. Перед каждым Новым годом мы мастерили самодельные игрушки, хотя хватало и покупных – серебряных стеклянных, картонных пузатых рыбок, хлопушек, ватных блестящих лебедей… Самодельные игрушки в основном делал старший брат, а мы с сестрой смотрели и учились вырезать и клеить из цветной гладкой, гофрированной и мраморной бумаги китайские фонарики, звёзды и гирлянды…

Из пустой яичной скорлупы получился звездочёт в высоком колпаке и с белой длинной бородой из ваты.

Ёлка стояла на полу, или на круглом столике, и тогда упиралась макушкой в потолок. Наряжали её стеклянными разноцветными шарами и разными фигурками, куколкой в одеяле, яблоком с блестящими листьями, грушей, разноцветными бусами… Единственная игрушка, о которой я мечтал – увиденный у Лёни Васенева пластмассовый сказочный домик, светящийся от вставленной в него лампочки.

Лампочек у нас не было. Тогда почти все зажигали на ёлках свечи. Для них были специальные подсвечники, крепившиеся на ветках.

В качестве игрушек вешали на нитках конфеты и орехи, завёрнутые в фольгу, но их нельзя было срывать до нового года.

Крестовину, в которую вставляли ёлку, прикрывали ватой, как снегом. Ставили под ёлку деда Мороза и подарки для нас с Ниной в коричневых бакалейных пакетах.

Наконец вечером 31-го разрешали взять из-под ёлки «подарки». Радовались, рассматривали содержимое и показывали друг другу. Это были собрания всяких вкусных вещей, каждый год разные, но совершенно одинаковые в обоих пакетах. Конечно, мандаринки, вафли, пастила, зефир, конфеты «Мишка на Северном полюсе», орехи…

Если разломить-раскусить земляной орех (слово «арахис» мы не знали), то на кончике одной из семядолей лежала маленькая рыбка с хвостиком (зародыш ростка).

Нина очень любила сладкое, таскала у мамы изюм, как я уже говорил. Мама прятала, но она всё равно находила. Нина всё содержимое пакета съедала мгновенно, а я свой «подарок» ел понемногу, не торопясь смаковал, наслаждался вкусом.

Вскоре Нина подходила ко мне и сначала, молча, хитро, смотрела мне в рот. Жую, она смотрит. Удовольствие от вкусностей у меня наполовину пропадало. Я жался, жался, но, в конце концов, она вытягивала, выпрашивала у меня: – Дай дольку… Ну, дай половинку… кусочек… орешек…

Через какое-то время опять являлась передо мной и, глядя в рот, просила:

– Ну, дай хоть маленький кусочек. Совсем маленький!..

Мы всегда, не только в Новый год, угощали маму конфетами, но она каждый раз отнекивалась: – Я не люблю конфеты.

Я верил.

Спросил маму:

– Ты кого из нас больше любишь? Меня, Нину или Валерика?

– А вот у тебя на руке пять пальчиков, какой пальчик тебе меньше дорог? Какой не жалко отрезать?

Папа иногда в шутку вместо «медведь» говорил «вед-медь», вместо «велосипед» – «лисапед».

Я его прошу о чём-нибудь, а он, будто не слышит, прикладывает ладонь к уху, как старик:

– Ась?

Я повторяю просьбу. А он:

– Ась?

– Ну, папулька!..

– Ась?

Мои вопросы становились трудными для объяснения, или о том, что рано было знать. Папа в таких случаях говорил:

– Ты ещё зелёный, не дозрел. Надо немного пожелтеть.

А Валерик:

– Отзынь! Много будешь знать – скоро состаришься!

Мама на вопросы «что это?» в шутку говорила:

– Спрос, а кто спросит – тому в нос.

Но потом объясняла.

Если я что-то не понимал, папа:

– Плохо соображаешь, не петришь. Надо мозгой шевелить!

Валерика никогда не требовалось поправлять, а нас с Ниной мама часто наставляла пословицами:

– Встречают по одёжке, а провожают по уму.

– Один раз соврёшь – в другой раз не поверят.

– Как верёвочка не вейся, а конец будет.

– Что посеешь, то и пожнёшь.

– Как потопаешь, так и полопаешь.

– «Я» – последняя буква в алфавите.

Оставалось, например, одно яблоко или пирог. Если кто-то сказал «мне», мама говорила:

– Ты думаешь в тебе душа, а в других голик?

Яблоко надо было делить.

Простуды и насморки мама лечила домашними средствами – паром от горячей картошки в мундире, горчичниками и даже банками, от которых оставались розовые круги на спине.

Приносила из кухни чугун с горячей картошкой в мундире, снимала крышку, заставляла наклониться над паром, быстро накрывала голову большим полотенцем и чем-нибудь тёплым: – Дыши!

Леченье всегда сопровождалось криками «Горячо!», «Не могу!», «Жжёт!»…

– Потерпи немного, а то будет хронический насморк, гайморит.

Если я правильно помню, появилось подозрение, что у нас с Ниной глисты. В поликлинику на углу Петровского бульвара и Каретного ряда мама меня водила только один раз, по Цветному и Петровскому бульварам.

Мы долго томились в коридоре в очереди, и я всё в нём хорошо рассмотрел – на столике весы с закрулёнными краями для младенцев, плакаты со страшными существами микробами. Понравились поворачивающиеся колонки с яркими картинками на стёклах, подсвеченных изнутри.

Врач посоветовала от глистов есть тыквенные семечки.

Обратно мы шли другой дорогой по Большому Каретному мимо автобазы милиции. Около высокой глухой стены стоял чёрного цвета грузовик-фургон. Мама со страхом в голосе тихонько сказала: – Эта машина называется «Чёрный ворон»!

Её голос внушил и мне страх, я не стал расспрашивать почему «Чёрный ворон»?

В то время ещё ходили слухи о врачах-вредителях.