Читать книгу Образы детства: На Самотёке. На Чудовке. Стихи - - Страница 14

Тёмным осеним ветреным вечером комната на Самотёке. Тревожное состояние буквально ощущалось в воздухе. Я смотрел в окно, над тёмным двором раскачивались фонари-шляпки. Под ними беспокойно качались световые круги. В чёрном пальто на асфальте лежал человек. Из подъезда выбежала мама:

– Ваня!..

У папы случился, как говорила мама, «припадок», следствие ранения в голову. Мама тащила папу, словно пьяного, на 6-ой этаж. Папа бормотал что-то невнятное.

С мамой мы приехали в госпиталь навестить папу.

Солнце, весна. В парке молодые деревья, дорожки. На дорожках много дядей-фронтовиков в полосатых пижамах, некоторые на костылях. Один ехал в коляске с ручным приводом – длинной ручкой-рулём.

Мы встретили папу в пижаме, но не стали гулять. Папа торопился в палату слушать последние известия и взял меня с собой, а мама осталась на улице.

В палате никого не было, как только вошли, папа подсел к столу, взял чёрный наушник и стал слушать. Недавно началась война в Корее. Я ничего не делал, смотрел на папу, радовался и больше ничего не хотел.

В нашем коридоре на «Чердаке» кроме входной двери в квартиру и дверей в комнаты была ещё одна дверь – железная. Она вела на настоящий чердак под крышей и не запиралась на замок. На чердаке сушили бельё, постельное в основном. Сохнувшее на холоде оно приятно пахло свежестью, мама это очень любила.

Летом мы, дети, иногда забирались на чердак. Летом, то есть поздней весной и ранней осенью потому, что всё лето каждый год мы, дети, проводили за городом. Полутёмный чердак, если бы мы читали Библию, сравнивали бы с чревом кита, в котором оказался Иона, а толстенные брёвна-балки и стропила – с его рёбрами.

Через слуховое окно мы вылезали на односкатную железную красно-коричневую крышу – тёплую, погромыхивающую. Крыша не крутая, но пробирались по ней, согнувшись. Встать в полный рост страшно – коленки подгибались, не за что ухватиться – вокруг только небо. Нижний край крыши ограждала хилая загородка из тонких хлипких железяк, туда не подходили. На самый верх карабкались на четвереньках.

Верхний край огораживал только невысокий бортик ниже моих колен. Перед бортиком оборачивались и садились на крышу. Какой просторный вид открывался перед нами над Лаврскими переулками. До самого горизонта крыши, крыши и кое-где верхние окна домов. Слева кусочек Самотёчного бульвара, Уголок Дурова. Правей за огромной площадью звезда театра Красной Армии с башенкой и флагом над ней.

Мы сидели на крыше, словно на летящем ковре-самолёте.

Я разворачивался и с замирающим сердцем ложился грудью на бортик края крыши, высовывая голову во двор. Это страшно, кажется, что голова может перевесить всё тело, и потянет вниз. Зато виден весь двор, его план с центральным проездом, квадратами газонов и проходами к подъездам правого и левого крыльев. Из окна тоже виден почти весь двор, но не то ощущение.

О наших вылазках на крышу Нина, спустя много лет, написала высокое стихотворение:

Я своей «бедности» не стыдился, поскольку не знал, что это такое. А крест – на сохранившейся при большевиках стоящей рядом церкви Святой Троицы.

Иногда мне снились сны, как я машу руками, словно крыльями, и летаю в пространстве нашего двора над асфальтом, над газонами. Иногда, спасаясь от кого-то, взлетаю выше, выше.

Потом, может быть даже в другой квартире, мне три раза снился один и тот же сон. Я высовываюсь за край крыши во двор, голова перетягивает, я сползаю за бортик и падаю вниз. Перед самой землёй просыпаюсь от страха с облегчением, что это сон.

Свежее майское утро перед жарким днём. Асфальт во дворе тёмный, мокрый – уже полит из шланга дворником в белом фартуке.

Сегодня особый день, торжественный. Валерик сдаёт экзамен в школе. Он подложил под пятку пятак для везения. Мы сказали ему:

– Ни пуха, ни пера!

Смотрим в открытое окно, как он в белой рубашке идёт через двор, в конце двора оборачивается и машет нам рукой.

Брат Валерик был умным и не по летам серьёзным мальчиком. Я узнал его, когда ему было лет десять-одиннадцать. Несколькими годами позже мама спросила его:

– Кем ты хочешь стать?

Он был отличником, и ответил:

– Хочу стать профессором.

Не уточнил, каких наук, не важно. Это выглядело смешно в устах подростка, но и указывало на стремление к знаниям, науке, учёности.

Нет никакого сомнения, что стал бы…

В нашей средней части дома было два полуподвала, справа хранились вещи коммунальной службы, а слева жила пожилая сухощавая, как будто высушенная как вобла, тётя Мотя. Она работала уборщицей и приходила к маме поговорить, посплетничать. Мама в это время всегда шила или вязала и только поддакивала тёте Моте. Так она общалась и с другими незваными гостями.

Тётя Мотя как-то странно произносила слова. Словно камешки во рту мешали словам выйти изо рта. Повзрослев и услышав говоривших по-русски молдаван, понял, что, видимо, тётя Мотя была молдаванкой.

В речах гостей встречались непонятные слова: аферист, агент (ударение на первом слоге), управдом, комендант, монтёр (так называли электриков), в детстве такая куколка была, а выросла…и что стало?

В разговорах с заказчицами сама мама то и дело произносила непонятные красивые слова: габардин, мадаполам, батист, штапель, вельвет, маркизет, кокетка, фельдиперсовые…? кажется, чулки.

По очереди, и никогда вместе, приходили сестра папы Лида и брат Павлик.

Лида была на фронте санитаркой. Павлик в войну, ещё подростком, на каких-то тяжёлых работах заболел туберкулезом. Он работал фотографом и часто нас фотографировал новейшим фотоаппаратом ФЭД.

После войны они вернулись к своему отцу, жившему с новой женой в однокомнатной квартире на Земляном валу. Спали на кухне и в коридоре, ссорились с отцом и между собой.

Они жаловались маме друг на друга и на своего отца, нашего деда. Всё так же за шитьём мама с пониманием соглашалась с обоими, поддакивала и тому и другой.