Читать книгу Образы детства: На Самотёке. На Чудовке. Стихи - - Страница 8

Первый раз в переулок за подворотню меня вывела Нина кататься с ледяной горки. От подворотни повернули направо – вдоль церковной ограды, и ещё раз направо в другой переулок к церкви.

Тут из-под самой кирпичной стены очень круто спускалась чёрная ледяная лента. Дети вылетали, кто на фанерках, кто на картонках, кто на попе прямо на мостовую поперёк переулка. Благо, машин тогда было мало, проезжали редко.

Я долго стоял наверху, боялся скатиться, с большим трудом преодолел страх. На этой горке при спуске перехватывало дыхание, оно поднималось от живота к подбородку.

Иногда после работы папа катал меня на санках по переулку. Зимний тёмный вечер весь в огнях фонарей и горящих окон. Передо мной папина тёмная спина в пальто, справа и слева, много мелькающих теней и тёмных людей, идущих с работы.

Зимой на московских тротуарах много коротких ледяных дорожек, катков, неизвестно как появлявшихся и раскатанных детьми. Когда я шёл по улице между папой и мамой, они поднимали меня за руки и прокатывали по каткам. Сам ещё не умел разбежаться и прокатиться, хотя во всех других случаях всегда кричал «Сам! Сам!».

Если мы ехали в метро, то в каком-то месте папа говорил:

– Сейчас мы поедем прямо под Москвой-рекой!

– Когда? Ну, когда?

– Подожди чуть-чуть… Вот сейчас!

(Это между станциями Парк культуры и Октябрьской, ещё между Павелецкой и Таганской)

Иногда по воскресеньям папа ходил со мной гулять.

Однажды я папу невольно выдал. Мы пришли на Цветной бульвар, к цирку. На углу в палатке папа купил мне вафельную трубочку с кремом. Я и сейчас могу почувствовать её вкус, слышать хруст вафли.

Дома мама спросила меня:

– Ну, где вы были, куда ходили?

– Ходили на Самотёку.

– А что делали?

– Я ел трубочку…

– А папа?

– А папа пил белую водичку.

Мама посмотрела на папу – папа смутился. Мама умно ничего не сказала.

Тогда прямо на улице можно было выпить стопку водки. Такой эпизод есть в фильме «Сын», и, кстати, происходит около цирка.

В другой раз, не помню как, мы оказались на Пушкинской площади. Солнечный день, высокие серые здания по сторонам сквера. Одной рукой я держался за папину руку, другой – тащил за собой на нитке новенький деревянный пароход, подарок на день рождения. Пароход бело-красный, длинный, дребезжал не на колёсах, а на шариках скрытых в углублениях плоского дна.

Папа показал ряд разноцветных фонтанов. Вид фонтанов необыкновенный, они похожи на букеты зелёного, розового, жёлтого и голубого цвета. На мой вопрос «Почему…» Папа объяснил, что вода снизу подсвечена разноцветными фонарями.

Я лёг на гладкий каменный бортик, спустил пароход в воду и чуть-чуть сам не сполз в фонтан.

Папа показал мне дом, где он работает, я спросил, что он делает на работе?

– Вот строят такой дом, а я считаю, сколько надо для него кирпичиков, досточек, балочек…

Зимой папа привёз меня кататься на горке около Кремля. В Александровском саду там, где сейчас могила неизвестного солдата, стояла очень высокая деревянная горка с очень длинным ледяным накатом. В те времена с ледяных горок катались просто на пятой точке.

С рождения слышал слово «Москва-река»… «Москва-река»…

Мне слышалось «Москварика», и я думал, что река так и называется – Москварика.

Папа пообещал показать мне ледоход на Москварике. Тогда она не была перегорожена шлюзами, и происходили ледоходы.

Месяца два я надоедал папе – когда будет ледоход? Скоро! Ну, когда будет ледоход, скоро? А лёд, как он говорил, стоит и стоит. Подожди ещё немного…

И вот, наконец, мы стоим на Большом Каменном мосту над рекой, вся она разбита на двигающиеся с шумом и треском белые куски льдин, похожих на облака. Мы смотрим вниз, и кажется, что не льдины всей массой уходят под мост, а мост двигается вперёд, как ледокол. Льдины задевают за гранитный берег, наползают одна на другую, трутся краями, поднимают зеленоватые рёбра, ныряют под другие льдины, разбиваются, крутятся… На некоторых льдинах плывут палки, обломки досок, коряги, вороны… Голова начинает кружиться от этого всеобщего движения. Но и оторваться невозможно.

Папа едва уговорил меня поехать домой.

По дороге в зоопарк (или зоосад, не помню, как его называли) папа купил мне маленький чёрный мячик. Он мне так понравился, что я, как в басне, не заметил никаких зверей. Подкидывал и ловил мячик.

На аллее между высокими сетчатыми оградами так подкинул, что мячик перелетел через ограду. Тут я и увидел за оградой жирафа. Мячик лежал за сеткой совсем рядом, но достать его мы не могли. Я заревел. Папа успокоил меня, только сказав, что завтра пойдёт к директору зоопарка, и мячик отдадут. А сегодня выходной, директора нет.

Конечно, он никуда не ходил, а я уже заигрался в другие игры и забыл про мячик.

Наше окно выходило на юг. В ясные дни по утрам солнце висело высоко над ближними крышами. Мне приснился сон, будто я утром смотрел в окно на солнце, но вместо солнца сияло лицо боженьки в виде иконы, и от него исходили золотые лучи. Какое-то чувство подсказало мне никому не рассказывать об этом сне.

Слово «боженька» я слышал от мамы, но иконы Христа никогда не видел. Потом этот сияющий лик я узнал на лицевой иконе.