Читать книгу Горбун - Поль Феваль - Страница 10

Прошло два года со дня смерти Людовика XIV, пережившего два поколения своих наследников – дофина и герцога Бургундского[16]. На престоле сидел его правнук – ребенок Людовик XV. Великий король ушел полностью. От него не осталось даже того, что остается после смерти обычного человека. Он оказался менее счастливым, чем ничтожнейший из его подданных, ибо не смог навязать свою последнюю волю. Правда, его притязания могли показаться неслыханными: распорядиться по завещанию двадцатью или тридцатью миллионами подданных! Но живой Людовик XIV мог бы позволить себе и большее! Завещание же мертвого Людовика XIV превратилось в ничего не значащую бумажку. Ее попросту разорвали. И никого это не взволновало, если не считать его узаконенных сыновей[17].

В царствование своего дяди Филипп Орлеанский изображал шута, как Брут. Но с иной целью. Едва из спальни умирающего выкрикнули традиционную фразу «Король умер, да здравствует король!», – Филипп Орлеанский сбросил маску.

Регентский совет, учрежденный Людовиком XIV, был разогнан. Остался один регент – сам герцог Орлеанский. Принцы завозмущались, герцог дю Мэн заволновался, герцогиня, его жена, раскричалась, но нация, которую совершенно не интересовали эти напомаженные бастарды[18], осталась спокойной. Если не считать заговора Селламара[19], который Филипп Орлеанский подавил, действуя как великий политик. Регентство было спокойным временем.

Это была странная эпоха. Не знаю, можно ли сказать, что она была оболгана. Некоторые писатели там и тут протестуют против того презрения, с каким обычно к ней относятся, но большинство пишущих людей кричали «ату!» с завидным единодушием. История и мемуары вторят им. Ни в какую другую эпоху человек, созданный из грязи, не старался так напоминать о своем происхождении. Оргии не прекращались, золото стало Богом.

Читая о безумных спекуляциях бумагами Лоу[20], так и представляешь себя на сборище современных нам финансистов. Вот только Миссисипи была единственной приманкой, а у нас сейчас их множество! Цивилизация еще не сказала своего последнего слова. Это были проделки ребенка, но ребенка ловкого. Итак, на дворе сентябрь 1717 года. Девятнадцать лет прошло с событий, описанных на первых страницах этой истории. Этот изобретатель, организовавший Луизианский банк, сын ювелира Джон Лоу де Лористон, находился тогда в самом блеске своего успеха и могущества. Выпуск государственных казначейских билетов его банком, наконец, его Восточная компания, скоро преобразованная в Индийскую компанию, сделали его настоящим министром финансов королевства, хотя портфель этот принадлежал тогда господину д’Аржансону.

Регент, чей блестящий ум был сильно испорчен сначала образованием, а затем излишествами всякого рода, как говорили, искренне поверил в сказочные миражи, рисуемые ему финансистом. Лоу утверждал, что можно обходиться без золота и все превращать в золото.

На деле же наступил момент, когда каждый спекулянт, маленький Мидас, мог голодать, имея в сундуках бумажных денег на многие миллионы. Но наша история не дойдет до падения дерзкого шотландца, который, кстати, не является нашим персонажем. Мы увидим лишь ослепительное начало его деятельности.

В сентябре 1717 года новые акции Индийской компании, которые называли дочерьми, чтобы отличить их от старых акций, матерей, продавались за пятьсот процентов от номинальной стоимости.

Внучки, созданные несколькими днями позже, были в такой же моде. Наши предки скупили на пять тысяч ливров, пять тысяч звонких турских ливров, пачку серой бумаги с напечатанным на ней обещанием выплатить тысячу процентов. Через три года эти гордые бумаги стоили пятнадцать су за сотню. Из них сворачивали папильотки, так что какая-нибудь кокотка, ложась спать, могла накрутить свои кудри, завитые как у барашка, на тысяч пятьсот – шестьсот ливров.

Филипп Орлеанский относился к Лоу с крайней снисходительностью. Мемуары того времени утверждают, что снисходительность эта была отнюдь не безвозмездной. При каждой новой эмиссии Лоу делился с двором. Знатные сеньоры с отвратительной алчностью спорили за право войти в долю.

Воспитатель регента, тогда еще просто аббат Дюбуа, ибо архиепископом Камбрэ он стал лишь в 1720 году, а кардиналом и членом Академии только в 1722-м, – так вот, аббат Гийом Дюбуа был только что назначен послом в Англии. Он любил акции – вне зависимости от того, были они матерями, дочерьми или внучками, – любовью искренней и непоколебимой.

Нам нечего сказать о нравах того времени, которые были достаточно ярко описаны. Двор и столица, буквально обезумев, брали реванш за суровое воздержание последних лет царствования Людовика XIV. Париж превратился в огромный кабак с игорным домом и всем прочим. Если великую нацию можно обесчестить, то Регентство – это несмываемое пятно на чести Франции. Но сколько же блистательных доблестей и славы скрывается под этой грязью!

Стояло хмурое и холодное осеннее утро. Рабочие – плотники, столяры, каменщики – группами двигались по улице Сен-Дени, неся на плече свой инструмент. Они шли из квартала Сен-Жак, где по большей части жили наемные работники, и почти все сворачивали за угол маленькой улочки Сен-Маглуар. Примерно в середине этой улицы, почти напротив носившей то же имя церкви, еще стоявшей посреди приходского кладбища, высились благородного вида ворота и зубчатая стена ограды со столбами, на которых красовались статуи. Рабочие входили через боковую дверь в большой мощеный двор, который с трех сторон окружали изящные и богатые постройки. Это был бывший Лотарингский дворец, в котором во времена Лиги жил герцог де Меркёр[21]. Со времен Людовика XIII он назывался дворцом Неверов. Теперь же его называли дворцом Гонзага. В нем жил Филипп Мантуанский, принц де Гонзаг. Не будет ошибкой сказать, что после регента и Лоу это был самый богатый и влиятельный человек во Франции. Он пользовался состоянием Неверов по двум причинам: во-первых, как родственник и предполагаемый наследник, а во-вторых, как муж вдовы последнего герцога, Авроры де Келюс.

Помимо всего прочего этот брак отдал в его руки огромное состояние Келюса Засова, который отправился на тот свет к своим женам.

Если читателя удивит этот брак, мы напомним ему, что замок Келюс стоял на отшибе, вдали от городов, и что обе молодые женщины умерли в нем, будучи фактически пленницами.

Есть вещи, объяснить которые можно лишь физическим или моральным насилием. Милейший Засов шел к намеченной цели прямой дорогой, да и о деликатности принца де Гонзага мы осведомлены тоже, пожалуй, достаточно.

Вот уже восемнадцать лет вдова Невера носила его имя. Она ни на один день не рассталась с траурными одеждами, даже когда шла к алтарю. Вечером дня свадьбы, когда Гонзаг пришел к ней в спальню, она указала ему рукой на дверь; в другой она сжимала кинжал, направленный острием в ее грудь.

– Я живу ради дочери Невера, – сказала она, – но человеческое самопожертвование тоже имеет свои границы. Если вы сделаете еще хоть шаг, ждать мою дочь я отправлюсь к ее отцу.

Гонзагу жена нужна была, чтобы получать доходы Келюса. Он глубоко поклонился и ушел.

С того вечера с уст принцессы в присутствии мужа не слетело ни единого слова. Тот был учтив, предупредителен, внимателен. Она оставалась холодной и немой. Каждый день в обеденный час Гонзаг посылал дворецкого предупредить принцессу. Он не садился за стол, не исполнив этой формальности. Он ведь был знатным сеньором. И каждый день старшая горничная принцессы отвечала, что ее госпожа нездорова и просит господина принца избавить ее от необходимости выходить к столу. И так повторялось триста шестьдесят пять раз в год на протяжении восемнадцати лет.

Гонзаг очень часто говорил о своей жене, причем исключительно уважительно. У него имелись в запасе заранее заготовленные фразы, начинавшиеся так: «Госпожа принцесса говорила мне…» или же «Я сказал госпоже принцессе…». И он весьма охотно вставлял эти фразы. Этим он никого не мог обмануть, но все притворялись, а для некоторых людей, даже очень умных, видимость важнее истинного положения вещей.

Гонзаг был человеком очень умным, бесспорно ловким, хладнокровным и храбрым. В его манерах проглядывало несколько наигранное достоинство, свойственное его землякам; он лгал с дерзостью, граничившей с героизмом, и, хотя являлся одним из самых отпетых распутников двора, каждое его слово, произнесенное на публике, было отмечено печатью строгой пристойности. Регент именовал его своим лучшим другом. Все охотно признавали похвальные усилия, предпринимаемые им, дабы отыскать дочь несчастного Невера, третьего Филиппа, еще одного друга детства регента. Она пропала без следа; но, поскольку невозможно было точно установить факт ее смерти, Гонзаг оставался – имея на то все основания – естественным опекуном несчастного ребенка, которого, скорее всего, уже давно не было на свете. И в этом качестве он получал доходы от владений Невера.

Лишь установление факта смерти мадемуазель де Невер сделало бы его наследником герцога Филиппа, поскольку вдова последнего, уступив отцовскому давлению в том, что касалось заключения брака, осталась непоколебимой во всем, что затрагивало интересы ее дочери. Она вышла замуж за Гонзага, публично заявив о себе как о вдове Невера; кроме того, в брачном контракте она указала, что у нее есть дочь.

Возможно, у Гонзага имелись свои причины согласиться на это. Он искал восемнадцать лет, принцесса тоже. Однако их поиски, в равной степени неутомимые, хоть и продиктованные совершенно разными мотивами, оставались безрезультатными.

В конце этого лета Гонзаг впервые заговорил о необходимости упорядочить сложившееся положение и созвать семейный совет, который мог бы уладить некоторые насущные проблемы. Но он был так занят и так богат!

Например, все те трудяги, которых мы видели входящими в старый дворец Неверов, – все эти плотники, столяры, каменщики, кровельщики и слесари – работали на него. Им приказали полностью перестроить старый дворец, который, впрочем, был очень красив. Неверы после Меркёра, да и сам Гонзаг после Неверов всячески старались украсить его. Три жилых корпуса с фигурными пирамидальными аркадами по всей длине первого этажа и галерея с лепными украшениями бесспорно затмевали легкие гирлянды дворца Клиши и оставляли далеко позади низкие фризы дворца Ла Тремуйев. Три большие двери, прорубленные в низкой арке в середине пирамидального свода, позволяли видеть перистили[22], реставрированные Гонзагом во флорентийском стиле, прекрасные колонны из красного мрамора, увенчанные цветочными капителями, стоящие на широких квадратных цоколях, по углам которых сидели львы. Над галереей напротив портала стоял трехэтажный жилой корпус с квадратными окнами; два крыла одинаковой высоты имели лишь два этажа с высокими двойными окнами и заканчивались четырехгранными щипцами крыши на фасон мансард. Изнутри к углу, образованному жилым корпусом и восточным крылом, прилепилась восхитительная башенка, поддерживаемая тремя сиренами, чьи хвосты обвивались вокруг лепного плафона. Это был маленький шедевр готического искусства, чудо, вытесанное из камня. Тщательно отреставрированный интерьер являл необыкновенную роскошь: Гонзаг был тщеславен и вместе с тем любил искусство.

Фасад, выходивший в парк, был создан каких-то пятьдесят лет назад. Упорядоченность его облику придавали высокие итальянские колонны, поддерживавшие аркады как в монастыре. Огромный тенистый сад, населенный статуями с востока, юга и запада, соединялся с улицами Кенкампуа, Обри-ле-Буше и Сен-Дени.

В Париже не было дворца, который был бы более достойным человека, носящего титул принца. Стало быть, у Гонзага – принца, тщеславца и человека с развитым чувством прекрасного – имелась серьезная причина, чтобы перестроить все это. И вот какова была эта причина.

В один прекрасный день, после ужина, регент даровал принцу де Кариньяну право устроить в его дворце колоссальную обменную контору. В мгновение ока улица Кенкампуа с ее замшелыми лавчонками разорилась. Поговаривали, будто господин де Кариньян получил право препятствовать переходу из рук в руки акций, подписанных не у него. Гонзага охватила зависть. Желая утешить его, после другого ужина регент даровал дворцу Гонзага монополию на обмен акций на товары. Это был ошеломляющий подарок, на котором можно было сделать горы золота.

Но прежде всего требовалось освободить место для множества людей, которые должны будут платить дорого, даже очень дорого, за нововведения. На следующий же день после дарования привилегии пришла целая армия рабочих. Сначала взялись за сад. Статуи занимали место и не платили, поэтому их убрали; деревья не платили и пользовались землей, и потому их вырубили.

Из окна второго этажа на варварские разрушения грустно смотрела женщина в траурном одеянии. Она была красива, но так бледна, что рабочие сравнивали ее с привидением. Между собой они говорили, что это вдова покойного герцога де Невера, жена принца Филиппа де Гонзага. Она долго смотрела на стоящий напротив ее окна вяз, которому было больше ста лет, и на ветвях которого каждое утро, летом и зимой, пели птицы, приветствуя рождение нового дня. Когда старый вяз упал под ударами топоров, женщина в трауре задернула черные шторы на окне. Больше она не показывалась.

Пали все деревья, создававшие тенистые аллеи, в конце которых стояли корзины с цветами и огромные античные вазы на пьедесталах. Корзины были выброшены, розовые кусты вырваны, вазы отправились на мебельный склад. Все это занимало место, а каждый клочок земли стоил денег. Много денег, слава богу! Кто знает, как далеко зайдет лихорадка обогащения во всех тех лавочках, что построят по приказу Гонзага? Отныне играть можно было только здесь, а играть хотели все. Найм хижины здесь должен был обойтись не дешевле покупки дворца.

Тем, кто удивлялся или посмеивался над этим опустошением, Гонзаг отвечал:

– Через пять лет я буду иметь два-три миллиарда. Тогда я куплю дворец Тюильри у его величества Людовика XV, который, хоть и король, может вконец разориться.

В то утро, когда мы впервые войдем во дворец, разрушительные работы были почти завершены. Вокруг парадного двора росли ряды трехэтажных дощатых каморок. Вестибюли превратились в конторы, а каменщики заканчивали строительство бараков в саду. Двор был буквально забит арендаторами и покупателями. Именно сегодня должна была произойти великая радость: открытие конторы Золотого дома, как его уже окрестили.

Каждый входил внутрь дворца, когда ему заблагорассудится, или почти что так. Первый и второй этажи, за исключением апартаментов госпожи принцессы, были оборудованы для приема торговцев и товаров. Повсюду горло перехватывало от едкого запаха тесаных сосновых досок; повсюду ваши уши оскорбляли двойные удары молота. Лакеи не слышали распоряжений. Ведущие торги теряли голову.

На главном крыльце, посреди, так сказать, генерального штаба товаров, стоял дворянин в бархате, шелке и кружевах, с кольцом на каждом пальце и с шикарной золотой цепью на шее. Это был Пейроль – доверенное лицо и советник хозяина здешних мест. Он не сильно постарел. Это по-прежнему был тощий, желтый, сутулый человек, чьи большие испуганные глаза так и призывали моду на очки. У него были льстецы, и он этого стоил, ибо Гонзаг хорошо ему платил.

Около девяти часов, когда оживление несколько спало по причине неудобной потребности в пище, которой подвержены даже спекулянты, двое мужчин, видом своим совершенно не похожие на дельцов, вошли в главные ворота с интервалом в несколько шагов. Хотя вход был свободным, эти двое, похоже, оказались здесь не по праву. Первый очень плохо прятал свое волнение под высокомерно-дерзкой миной; второй, напротив, сделался таким жалким, каким только мог. У обоих были шпаги, те самые длинные шпаги, по которым за три лье можно узнать разбойника или наемного убийцу.

Надо признать, этот тип несколько вышел из моды. Регентство искоренило профессию спадассена. Даже в самом высшем обществе теперь убивали исключительно мошенничеством. Этот явный прогресс свидетельствовал в пользу новых нравов.

Как бы то ни было, два наших храбреца влились в толпу, первый бесцеремонно проталкиваясь, второй – ловко проскальзывая между группами людей, слишком занятых, чтобы обращать на него внимание. Дерзкий, работавший локтями с нашитыми на них заплатами, носил закрученные кверху приметные усы, мятую фетровую шляпу, надвинутую на глаза, камзол из буйволовой кожи и штаны, установить первоначальный цвет которых было весьма затруднительно. Шпага приподнимала полу рваного плаща в стиле дона Сезара де Базана. Наш персонаж прибыл из Мадрида.

Второй, робкий и униженный, носил под крючковатым носом жалкие белобрысые усики. Его шляпа с обрубленными краями увенчивала его голову так, как свечу увенчивает колпачок для ее гашения. Старый камзол, зачиненный с помощью полос кожи, драные штаны, просящие каши сапоги дополняли его костюм, к которому больше подошел бы блестящий письменный прибор, чем шпага. А у него была именно шпага, такая же скромная, как и хозяин, униженно колотившая его по лодыжкам.

Пройдя через двор, два наших храбреца почти одновременно достигли двери главного вестибюля, и оба, поглядев друг на друга краем глаза, подумали об одном и том же.

«Вот, – мысленно заключил каждый, – вот жалкий субъект, который пришел не затем, чтобы купить Золотой дом!»