Читать книгу Горбун - Поль Феваль - Страница 12

Зал, где столь мирно беседовали наши нормандец и гасконец из Прованса, располагался в центре главного здания. Окна, затянутые тяжелыми фландрскими гобеленами, выходили на узкую полоску газона, ограниченную решеткой и отныне помпезно именуемую «Сад госпожи принцессы». В отличие от других апартаментов первого и второго этажа, уже заполненных рабочими самых разных профессий, здесь еще ничего не изменилось.

Это был большой салон, обставленный так, как и положено в доме принца, мебелью многочисленной, но строгой. Этот зал призван был служить не только для отдыха и празднеств, ибо напротив огромного камина из черного мрамора возвышался помост, накрытый турецким ковром, что придавало всей гостиной вид помещения суда.

Действительно, здесь неоднократно собирались блистательные члены Лотарингского дома: Шеврёзы, Жуайёзы, Омали, Эльбёфы, Неверы, Меркёры, Майены и Гизы. Происходило это в те времена, когда знатные бароны вершили судьбы королевства. Лишь всеобщая неразбериха и суматоха, царившая во дворце Гонзага, позволила двоим нашим храбрецам проникнуть в подобное место. Но раз уж они вошли, здесь им было спокойнее, чем где бы то ни было в доме.

Большой салон еще на один день сохранял свой облик в неприкосновенности. В нем должен был состояться торжественный семейный совет, и лишь на следующий день после него залом должны были завладеть рабочие.

– Еще одно слово насчет Лагардера, – сказал Кокардас, когда звук шагов, прервавших их разговор, стих вдали. – Когда ты встретил его в Брюсселе, он был один?

– Нет, – ответил брат Паспуаль. – А когда он попался тебе на пути в Барселоне?

– Тоже не один.

– С кем он был?

– С девушкой.

– Красивой?

– Очень.

– Странно. Во Фландрии он тоже был с девушкой. Очень, очень красивой. Ты помнишь манеры девушки, ее лицо, костюм?

Кокардас ответил:

– Костюм, манеры, лицо очаровательной испанской цыганки. А твоя?

– Скромная, лицо ангела, одежда девушки благородного происхождения.

– Странно! – в свою очередь сказал Кокардас. – А сколько примерно ей было лет?

– Столько, сколько было бы ребенку Невера.

– Той тоже. Это еще не все, приятель. А что до тех, кто ждет своей очереди после нас двоих, после шевалье Фаэнцы и барона Сальданя, мы же не посчитали ни господина де Пейроля, ни принца Филиппа де Гонзага.

Дверь открылась, и Паспуаль успел сказать только:

– Поживем – увидим!

Вошел слуга в парадной ливрее, за которым следовали два рабочих-разметчика. Он был настолько занят, что даже не взглянул на двоих наших храбрецов, скользнувших в оконную нишу.

Рабочие тут же взялись за дело. Пока один производил измерения, другой размечал мелом каждый участок и прикреплял порядковый номер. Первым был номер 927. За ним последовали другие по порядку.

– Какого дьявола они тут делают, приятель? – спросил гасконец, высунувшись из своего укрытия.

– Так ты ничего не знаешь? – удивился Паспуаль. – Каждая такая линия обозначает место перегородки, а номер 927 доказывает, что в доме господина де Гонзага около тысячи подобных каморок.

– А для чего нужны ему каморки?

– Чтобы делать деньги.

От удивления Кокардас широко раскрыл глаза. Брат Паспуаль начал объяснять ему смысл грандиозного подарка, который Филипп Орлеанский сделал своему лучшему другу.

– Как! – воскликнул гасконец. – Каждая такая конура стоит столько же, сколько ферма в Босе или в Бри! Ну, приятель, надо покрепче прицепиться к достойному господину де Гонзагу.

Разметка и приклеивание номеров продолжались. Лакей давал указания:

– Номера 935, 936 и 937 слишком большие, ребята. Помните, каждый фут идет на вес золота!

– Настоящее благословение! – вздохнул Кокардас. – Значит, эти бумажки такое выгодное дело?

– Такое выгодное, – ответил Паспуаль, – что золото и серебро скоро отомрут.

– Презренные металлы! – серьезно произнес гасконец. – Они это заслужили. Нечистая сила! Не знаю, по привычке или как, но мне будет не хватать пистолей.

– Номер 941! – выкрикнул лакей.

– Остаются два с половиной фута, – сказал разметчик. – Ни туда ни сюда.

– Ой! – заметил Кокардас. – Это достанется какому-нибудь тощему малому.

– Пришлете столяров сразу после совета.

– Какого еще совета? – спросил Кокардас.

– Постараемся выяснить. Когда ты в курсе того, что происходит в доме, считай, полдела сделано.

За это полное здравого смысла замечание Кокардас погладил Паспуаля по подбородку, как нежный отец, радующийся сообразительности любимого сына.

Слуга и разметчики ушли. Вдруг в коридоре послышался громкий шум, хор голосов, кричавших:

– Мне! Мне! Я записался! Никаких льгот, пожалуйста!

– Ну, – сказал гасконец, – сейчас мы увидим нечто забавное!

– Тише! Ради бога, тише! – прозвучал властный голос прямо с порога залы.

– Господин де Пейроль, – узнал его брат Паспуаль. – Не будем показываться!

Они еще глубже забились в нишу и задернули штору.

В этот момент де Пейроль шагнул через порог, преследуемый, а вернее, подталкиваемый плотной толпой просителей. Просителей, принадлежавших к редкой и ценной породе людей, которые готовы отдать большие деньги за дым.

Де Пейроль был одет в необыкновенно дорогой костюм. Из-под пены кружева на манжетах сверкали бриллианты перстней.

– Спокойнее, спокойнее, господа, – говорил он, входя и обмахиваясь вышитым кружевным платком. – Держитесь с достоинством. Вы теряете рассудок и забываете приличия.

– Вот мерзавец, он великолепен! – вздохнул Кокардас.

– Он держит их в руках! – заявил брат Паспуаль.

Это было верно. Пейроль держал их всех в руках. Он раздвигал тростью наиболее ретивых богачей. Справа и слева от него шагали два секретаря, вооруженные толстыми блокнотами.

– Сохраняйте хотя бы видимость хладнокровия! – произнес он, стряхивая несколько крошек испанского табака, упавших на его жабо. – Возможно ли, чтобы жажда наживы…

Он сделал такой красивый жест, что оба учителя фехтования, словно находившиеся в театре, чуть не зааплодировали. Но торговцы, вломившиеся в зал, на это не покупались.

– Я! – кричали они. – Я первый! Сейчас моя очередь!

Пейроль остановился и сказал:

– Господа!

Тут же установилась тишина.

– Я прошу вас хотя бы немного успокоиться, – продолжал Пейроль. – Я представляю здесь непосредственно персону господина принца де Гонзага, я его интендант. Я вижу покрытые головы?

Все шляпы упали с голов.

– Вот и отлично! – продолжал Пейроль. – Итак, господа, вот что я имею вам сообщить.

– Тсс! Тсс! Давайте послушаем! – пронеслось по толпе.

– Лавочки галереи будут построены и проданы завтра.

– Браво!

– Это единственный зал, остающийся у нас. Эти места последние. Остались лишь личные покои монсеньора и принцессы. – Он поклонился.

Крики возобновились:

– Мне! Я записан! Черт побери! Я не позволю меня обойти!

– Эй, вы, не пихайтесь!

– Вы толкнули женщину!

В толпе присутствовали и дамы, прабабки уродин наших дней, которые пугают прохожих, еще затемно спеша на Биржу.

– Медведь неуклюжий!

– Невежа!

– Нахал!

Посыпались ругательства и крики деловых женщин. Еще немного – и дельцы вцепились бы друг другу в волосы. Кокардас и Паспуаль высунули головы, чтобы видеть драку, как вдруг открылась двустворчатая дверь в дальнем конце помоста.

– Гонзаг! – прошептал гасконец.

– Миллиардер! – добавил нормандец.

И оба инстинктивно спрятались.

Действительно, на помосте появился Гонзаг в сопровождении двух молодых сеньоров. Он по-прежнему был красив, хотя приближался к пятидесятилетию. Его высокая фигура сохраняла гибкость. На лбу не было ни одной морщины, а роскошная шевелюра блестящими локонами ниспадала на простой черный кафтан.

Его роскошь совсем не походила на роскошь Пейроля. Его жабо стоило пятьдесят тысяч ливров, а цепь рыцарского ордена, которая выглядывала из-под белого атласного камзола, – добрый миллион.

Двое молодых сеньоров, следовавшие за ним, Шаверни Распутник, его родственник по линии Неверов, и младший Навай, оба были напудрены и с мушками на лице. Это были очаровательные молодые люди, несколько женоподобные, чуточку усталые и уже нетрезвые, несмотря на утренний час. Свои наряды из шелка и бархата они носили с великолепной дерзостью.

Младшему Наваю было двадцать пять; маркизу де Шаверни шел двадцатый год. Оба они остановились посмотреть на толпу и разразились смехом.

– Господа, господа, – произнес Пейроль, обнажая голову. – Проявите хоть немного уважения к господину принцу!

Толпа, уже готовая пойти в рукопашную, успокоилась, как по волшебству: все претенденты на каморки поклонились в одном движении, все женщины сделали реверанс. Гонзаг небрежно приветствовал их взмахом руки со словами:

– Поспешите, Пейроль, мне нужен этот зал.

– О, какие милые физиономии! – заметил малыш Шаверни, разглядывая толпу.

Навай, хохотавший до слез, вторил ему:

– О, какие милые физиономии!

Пейроль подошел к своему господину.

– Они раскалились добела, – шепнул он. – Заплатят, сколько запросим.

– Устройте аукцион! – воскликнул Шаверни. – Это нас развлечет!

– Тсс! – остановил его Гонзаг. – Мы не за моим столом, безумец! Но идея ему понравилась, и он добавил: – Пусть будет аукцион! Какова начальная цена?

– Пятьсот ливров в месяц за четыре квадратных фута, – ответил Навай, думавший, что слишком ее завысил.

– Тысяча ливров в неделю! – сказал Шаверни.

– Скажем, полторы тысячи ливров, – заявил Гонзаг. – Начинайте, Пейроль.

– Господа, – объявил тот, обращаясь к соискателям, – поскольку это последние и самые лучшие места… Мы отдадим их тому, кто больше предложит. Номер 927 – полторы тысячи ливров!

По толпе пробежал шепот, но никто не ответил.

– Дьявольщина! – бросил Шаверни. – Кузен, я вам помогу.

И, подойдя ближе, крикнул:

– Две тысячи ливров!

Претенденты в отчаянии уставились на него.

– Две тысячи пятьсот! – выкрикнул Навай-младший, задетый за живое.

Серьезные претенденты были удручены.

– Три тысячи! – придушенно крикнул крупный торговец шерстью.

– Продано! – поспешил объявить Пейроль.

Гонзаг бросил на него устрашащий взгляд. Этот Пейроль был узколобым малым – боялся довести до конца человеческое безумие.

– Здорово! – восхитился Кокардас.

Паспуаль, сложив руки, слушал и смотрел.

– Номер 928, – продолжал интендант.

– Четыре тысячи ливров, – небрежно произнес Гонзаг.

– Но они же совершенно одинаковы! – заметила торговка косметикой, чья племянница недавно вышла замуж за графа, получившего в приданое двадцать тысяч луидоров, заработанных тетушкой на улице Кенкампуа..

– Беру! – крикнул аптекарь.

– Даю четыре с половиной тысячи! – вмешался торговец скобяным товаром.

– Пять тысяч!

– Шесть тысяч!

– Продано! – объявил Пейроль. – Номер 929. – Под взглядом Гонзага он добавил: – Начальная цена – десять тысяч ливров!

– Четыре квадратных фута! – изумился ошеломленный Паспуаль.

– Две трети площади могилы! – серьезно добавил Кокардас.

А торги уже начались. Безумие возрастало. Номер 929 оспаривали словно целое состояние, и, когда Гонзаг оценил следующую ячейку в пятнадцать тысяч, никто не удивился. Отметьте, что платили все наличными, звонкой монетой или билетами государственного казначейства.

Один из секретарей Пейроля принимал деньги, другой помечал в записной книжке имена покупателей. Шаверни и Навай больше не смеялись – они восхищались.

– Невероятное безумие! – говорил маркиз.

– В это не поверишь, пока не увидишь собственными глазами, – вторил ему Навай.

А Гонзаг добавлял, сохраняя улыбку:

– Ах, господа, Франция прекрасная страна! Заканчивайте, – приказал он. – Все остальное – по двадцать тысяч ливров!

– Задаром! – воскликнул малыш Шаверни.

– Мне! Мне! Мне! – кричали из толпы.

Мужчины дрались, женщины падали, придушенные или раздавленные, но и с полу кричали:

– Мне! Мне! Мне!

Новые торги, крики радости и крики ярости. Золото потоком лилось на ступени помоста, служившего прилавком. Вид того, с какой легкостью опустошаются эти раздутые карманы, доставлял удовольствие и повергал в изумление. Получившие квитанцию размахивали ею над головой. Словно пьяные или безумные, они бросались осмотреть свои места и обжить их. Побежденные рвали на себе волосы.

– Мне! Мне! Мне!

Пейроль и его приспешники уже не знали, кого слушать. Лихорадка усиливалась. Когда дошли до последних ячеек, пролилась кровь. Наконец, номер 942, тот, в котором было всего два с половиной фута, был отдан за двадцать восемь тысяч ливров. И Пейроль, шумно захлопнув свою записную книжку, объявил:

– Господа, аукцион закрыт.

Наступила полнейшая тишина. Счастливые обладатели участков, совершенно ошарашенные, смотрели друг на друга.

Гонзаг подозвал Пейроля.

– Очистите помещение! – распорядился он.

Но в этот момент в дверях вестибюля появилась новая толпа: придворные, откупщики, вельможи, пришедшие отдать долг вежливости принцу де Гонзагу. Видя, что место занято, они остановились.

– Проходите, проходите, господа, – пригласил их Гонзаг. – Сейчас мы выставим всех этих людей.

– Проходите, – добавил Шаверни. – Эти добрые люди, если только вы пожелаете, перепродадут вам свои приобретения со стопроцентной прибылью.

– И будут не правы! – усмехнулся Навай. – Привет, толстяк Ориоль.

– Вот он, источник золота! – произнес тот, низко кланяясь Гонзагу.

Ориоль был молодым, подающим надежды откупщиком. Среди прочих выделялись Альбре и Таранн, тоже финансисты; барон де Батц, немец, приехавший в Париж пораспутничать; виконт де Ла Фар, Монтобер, Носе, Жиронн – все развратники, все дальние родственники Невера или поверенные в делах, все созванные Гонзагом для придания торжественности собранию, о котором упоминал де Пейроль и на котором мы еще поприсутствуем.

– Как торги? – спросил Ориоль.

– Неудачные, – холодно ответил Гонзаг.

– Ты слышишь? – задохнулся Кокардас в своем углу.

Паспуаль, с которого крупными каплями лил пот, пробурчал:

– Он прав. Эти курицы отдали бы ему свои перья до остатка.

– Вы, господин де Гонзаг? – воскликнул Ориоль. – Вы совершили неудачную сделку?! Это невозможно!

– Судите сами! Я сдал последние участки по двадцать три тысячи.

– На год?

– На неделю!

Вновь пришедшие посмотрели на участки и на покупателей.

– Двадцать три тысячи! – повторили они в глубоком изумлении.

– С этой цифры надо было начинать, – сказал Гонзаг. – У меня в руках было около тысячи номеров. За это утро можно было бы запросто сделать двадцать три миллиона.

– Это какое-то бешенство?

– Лихорадка! Но мы увидим и кое-что похлеще! Сначала я сдал двор, потом сад, потом вестибюль, лестницы, конюшни, комнаты прислуги, сарай для карет. Остались лишь апартаменты, и – черт побери! – у меня возникло желание переселиться на постоялый двор.

– Кузен, – перебил его Шаверни, – давай я сдам тебе мою комнату.

– По мере того как свободное место исчезает, – продолжал Гонзаг, окруженный своими новыми гостями, – лихорадка усиливается. У меня больше ничего не осталось.

– Поищи хорошенько, кузен! Доставим этим господам удовольствие еще одного маленького аукциона.

При слове «аукцион» те, кто собирались снять помещение, быстро приблизились.

– Ничего нет, – повторил Гонзаг, но тут же спохватился: – Хотя постойте, есть!

– И что это? – закричали со всех сторон.

– Собачья конура.

Группа придворных разразилась хохотом, но торговцы не смеялись. Они размышляли.

– Вы полагаете, я шучу, господа? – воскликнул Гонзаг. – Спорю, что, если только пожелаю, немедленно получу за нее десять тысяч экю.

– Тридцать тысяч ливров за собачью конуру! – завопил кто-то.

И смех усилился.

И тут вдруг между Наваем и Шаверни, хохотавшими громче всех, появилась физиономия горбуна со всклокоченными волосами. Маленький горбун произнес тоненьким и в то же время ломающимся голосом:

– Я беру собачью конуру за тридцать тысяч ливров!