Читать книгу Горбун - Поль Феваль - Страница 11

Оба они были правы. Оборванцы, одетые как забияки времен Людовика XIV, как голодные и оборванные спадассены, не имели других костюмов. Первый, однако, пожалел своего коллегу, которого видел лишь в профиль, потерявшийся за воротником камзола, поднятым, чтобы скрыть отсутствие рубашки.

«Я еще не так жалко выгляжу!» – решил он.

И второй, от которого лицо коллеги скрывала его всклокоченная черная грива, подумал от чистого сердца: «Бедняга совсем обносился. Больно видеть человека со шпагой в столь жалком состоянии. Я, по крайней мере, выгляжу достаточно пристойно».

Он довольно осмотрел свое одеяние. Первый, скользнув взглядом по своему костюму, мысленно добавил: «Я, по крайней мере, не внушаю людям жалость!»

И он приосанился, гордый, как щеголь, надевший новое роскошное платье.

На пороге встал высокомерный и наглый лакей. Оба пришедших подумали друг о друге: «Беднягу не пропустят!»

Тот, у кого были шикарные усы, подошел первым.

– Я пришел покупать, приятель! – заявил он, держась прямо и положив руку на эфес своей шпаги.

– Покупать что?

– То, что мне приглянется, болван. Присмотрись ко мне! Я друг твоего господина и богатый человек, черт побери. – Он взял лакея за ухо, притянул к себе и добавил: – Это же сразу видно, какого дьявола!

Лакей развернулся и оказался лицом к лицу со вторым гостем, который вежливо стащил с головы свой колпачок для тушения свечей.

– Дружок, – обратился к нему гость конфиденциальным тоном, – я друг господина принца; пришел по делам… по финансовым.

Еще не пришедший в себя лакей пропустил и его.

Первый уже находился в зале и презрительно поглядывал по сторонам.

– Неплохо, – бросил он. – В крайнем случае остановимся здесь!

– Господин де Гонзаг, – сказал второй, – как мне кажется, достаточно хорошо устроился для итальянца!

Они находились в противоположных концах зала. Первый заметил второго.

– Ничего себе! – воскликнул он. – Никогда бы не поверил. Этого малого пропустили. Клянусь головой Господней, ну и одежонка у него! – И он от души расхохотался.

«Честное слово, – подумал второй, – он насмехается надо мной! Кто бы поверил?»

Он отвернулся, чтобы тоже посмеяться, и пробормотал:

– Он великолепен!

Первый, видя, что голодранец смеется, изменил свое мнение: «В конце концов, здесь ярмарка. Может, это чучело убил какого-нибудь дельца и у него карманы полны денег! Как мне хочется завязать с ним разговор, кровь Христова!»

«Как знать! – размышлял в это же самое время второй. – Здесь небось привыкли видеть и не такое. Клобук не делает монаха. Может, этот оборванец вчера провернул крупную сделку. А если его карманы набиты полновесными экю? Что-то мне захотелось немножко познакомиться с ним».

Первый подошел.

– Милостивый государь… – начал он, церемонно кланяясь.

– Милостивый государь… – ответил второй, почтенно склоняясь до земли.

Оба они распрямились одновременно и так быстро, словно их подбросило пружиной. Акцент первого поразил второго; гнусавый выговор второго заставил вздрогнуть первого.

– Не может быть! – воскликнул обладатель густых усов. – Кажется, это пройдоха Паспуаль!

– Кокардас! Кокардас-младший! – воскликнул нормандец, чьи глаза, привычные к слезам, уже увлажнились. – Неужто это ты?

– Из плоти и крови, приятель. О, кровь Христова! Обними меня, драгоценный ты мой.

Он раскрыл объятия, и Паспуаль бросился ему на грудь. Вдвоем они образовывали настоящую кучу тряпья. Они долго стояли обнявшись. Их волнение было искренним и глубоким.

– Хватит! – всхлипнул наконец гасконец. – Скажи что-нибудь, хочу услышать твой голос, проходимец ты эдакий.

– Девятнадцать лет разлуки! – прошептал Паспуаль, вытирая слезы рукавом.

– Это что же! – воскликнул гасконец. – У тебя нет платка, приятель?

– Его украли в этой толпе, – смущенно ответил его бывший помощник.

Кокардас быстро сунул руку в карман и, разумеется, ничего там не обнаружил.

– А, черт! – возмущенно буркнул он. – Мир полон воров! Да, драгоценный мой друг, – продолжал он, – девятнадцать лет! Мы оба были молоды!

– Возраст любовных безумств! Увы! Мое сердце не постарело!

– А я пью, как и прежде.

Они посмотрели друг другу в глаза.

– А знаете, мэтр Кокардас, – с сожалением произнес Паспуаль, – годы вас не украсили.

– Честно признаться, старина Паспуаль, – ответил гасконец, родившийся в Провансе, – хоть мне очень неприятно тебе это говорить, но ты стал еще страшнее, чем был тогда!

Брат Паспуаль улыбнулся с напускной скромностью и прошептал:

– Дамы придерживаются другого мнения! Но, – продолжал он, – постарев, ты все же сохранил благородную осанку: твердый шаг, грудь вперед, спина прямая. Я когда тебя увидел, так сразу подумал: «Дьявол, вот настоящий дворянин!»

– Как и я, в точности как и я, драгоценный мой друг! – перебил его Кокардас. – Я как увидел тебя, так решил: «Ой-ой, вот истинный кавалер, с первого взгляда видно».

– Чего ты хочешь! – начал жеманничать нормандец. – Общение с прекрасным полом даром не пропадает.

– Кстати, а что с тобой сталось после того дела, приятель?

– Дела у замка Келюс? – переспросил Паспуаль, невольно понизив голос. – Не напоминай мне о нем. У меня и сейчас перед глазами горящий взгляд Маленького Парижанина.

– Как он был красив в ту ночь, клянусь головой Господней! Его глаза метали молнии.

– Как он дрался!

– Восемь трупов во рву!

– Не считая раненых.

– А, кровь Христова, какой град ударов! Любо-дорого было посмотреть. Как подумаю, что, если бы мы, как мужчины, открыто сделали выбор, если бы швырнули Пейролю его деньги и встали бы рядом с Лагардером, Невер был бы жив, и тогда он озолотил бы нас!

– Да, – согласился Паспуаль с тяжелым вздохом. – Надо нам было поступить именно так.

– Недостаточно было надеть колпачки на острия наших шпаг, надо было защитить Лагардера, нашего любимого ученика.

– Нашего господина! – сказал Паспуаль, невольно обнажая голову.

Гасконец пожал ему руку, и некоторое время оба задумчиво молчали.

– Что сделано, то сделано, – наконец произнес Кокардас. – Не знаю, что с тобой сталось с тех пор, дружище, но мне это дело не принесло счастья. Когда парни Каррига с карабинами напали на нас, я спрятался в замке. Ты исчез. Вместо того чтобы сдержать обещание, Пейроль на следующий день выставил нас под предлогом, будто наше присутствие в округе возбуждает лишние подозрения. Это было справедливо. Нам худо-бедно заплатили. Мы уехали. Я перебрался через границу и по пути расспрашивал о тебе. Ничего! Сначала обосновался в Памплоне, потом в Бургосе, потом в Саламанке. Доехал до Мадрида…

– Отличный город.

– Там шпагу потеснил стилет; точь-в-точь как в Италии, которая, если бы не это обстоятельство, была бы истинным раем. Из Мадрида я поехал в Толедо, из Толедо – в Сьюдад-Реаль; потом Кастилия мне надоела – против своей воли испортил отношения с полицией, – и я направился в королевство Валенсийское. Клянусь головой Христовой! Какое замечательное вино я пил от Майорки до Сегорбы! Я убрался оттуда после того, как помог одному малому избавиться от кузена. Каталония тоже интересная страна… На дорогах между Тортозой, Тарагоной и Барселоной множество дворян… но у всех пустые кошельки и длинные шпаги. В конце концов я услышал зов родины и перебрался через горы обратно во Францию. У меня не осталось ни гроша. Вот моя история, приятель.

Гасконец вывернул карманы.

– А ты как? – спросил он.

– Я? – отозвался нормандец. – Всадники Каррига гнались за мной чуть ли не до Баньер-де-Люшона. Я тоже подумывал убраться в Испанию, но тут встретил одного бенедиктинца, который за мой благопристойный вид взял меня к себе на службу. Он направлялся в Кёльн, на Рейне, вступать в права наследства от имени своего монастыря. Кажется, я прихватил у него сундук и чемодан, возможно, и деньги тоже.

– Мерзавец! – нежно заметил гасконец.

– Попал я в Германию. Вот ведь бандитская страна! Ты говоришь о стилете? Это хоть оружие из стали. А там дерутся пивными кружками. Жена трактирщика из Майнца избавила меня от дукатов бенедиктинца. Она была хорошенькой и любила меня. Ах! – перебил он самого себя. – Кокардас, мой славный товарищ, почему мне не везет, почему я так нравлюсь женщинам? Если бы не женщины, я мог бы купить домик в деревне и провести в нем старость: садик, лужок с розовыми маргаритками, ручей с мельницей.

– А на мельнице – мельничиха, – перебил гасконец. – Ты в своем стиле!

Паспуаль стукнул себя в грудь.

– Страсти! – воскликнул он, воздев глаза к небу. – Страсти вносят в жизнь страдание и мешают молодому человеку откладывать деньги на старость! – Сформулировав таким образом суть своей философии, брат Паспуаль продолжил: – Я поступил как ты: мотался от города к городу. Глупая, грубая, унылая страна; тощие желтые студенты; безмозглые поэты, воющие под луной; жирные, ни на что не годные бургомистры; церкви, в которых не служат мессу; женщины… нет, не стану злословить насчет этого пола, их прелести скрасили мою жизнь и погубили мою карьеру! Наконец, сырое мясо и пиво вместо вина!

– Нечистая сила! – решительно произнес Кокардас. – Никогда не поеду в эту дурацкую страну.

– Я видел Кёльн, Франкфурт, Вену, Берлин, Мюнхен и кучу других больших городов, где шатаются стада молодых людей, распевающих вольные песни. Как и ты, я затосковал по родине, пересек Фландрию и вот – я здесь!

– Франция! – воскликнул Кокардас. – Ничего, кроме Франции, дружок.

– Благородная страна!

– Родина вина!

– Мать любви! Мой дорогой хозяин, – снова заговорил брат Паспуаль после дуэта, в котором обоих потянуло на лирику, – только ли полное отсутствие денег вкупе с любовью к родине заставило тебя пересечь границу?

– А тебя? Только тоска по родине?

Брат Паспуаль покачал головой. Кокардас опустил глаза.

– Есть и еще кое-что, – сказал он. – Однажды вечером на улице я столкнулся лицом к лицу с… угадай с кем?

– Угадал, – ответил Паспуаль. – Подобная же встреча заставила меня сбежать из Брюсселя.

– С этой же точки зрения, приятель, я рассудил, что воздух Каталонии стал мне вреден. Не позор сбежать от Лагардера!

– Не знаю, позор это или нет, но благоразумие – точно. Знаешь, что сталось с нашими товарищами по делу там, в замке Келюса? – Спрашивая об этом, Паспуаль понизил голос.

– Да, да, – ответил гасконец, – знаю. Этот малый обещал: вы все умрете от моей руки!

– Дело продвигается. При нападении нас было девять, считая капитана Лоррэна, вожака бандитов. О его людях я даже не говорю.

– Девять мастеров клинка! – задумчиво заметил Кокардас. – Все они были во рву – изрубленные, исполосованные шрамами, истекающие кровью, но живые.

– Из девяти Штаупиц и капитан Лоррэн погибли первыми. Штаупиц был дворянином, хоть и выглядел деревенщиной. Капитан Лоррэн был военным, и король Испании дал ему полк. Штаупиц умер под стенами своего замка возле Нюрнберга, его убили ударом шпаги между глаз! – Паспуаль показал пальцем место.

Кокардас инстинктивно сделал то же самое со словами:

– Капитан Лоррэн погиб в Неаполе от удара шпагой между глаз, кровь Христова! Для того, кто знает и помнит, это как подпись мстителя.

– Остальные хорошо устроились в жизни, – продолжил рассказ Паспуаль. – Господин де Гонзаг забыл лишь нас в своих щедротах. Пинто женился на девушке из благородной туринской семьи, Матадор держал фехтовальную академию в Шотландии, Жоэль де Жюган купил поместье в Нижней Бретани.

– Да, да, – сказал Кокардас, – они жили в покое и достатке. Но Пинто убили в Турине, а Матадора – в Глазго.

– Жоэля де Жюгана убили в Морлексе, – продолжал брат Паспуаль. – Всех одним и тем же ударом.

– Ударом Невера, смерть Христова!

– Страшный удар Невера!

Некоторое время они молчали. Кокардас поднял повисший край своей шляпы, чтобы вытереть взмокший от пота лоб.

– Остается еще Фаэнца, – сказал он.

– И Сальдань, – добавил брат Паспуаль.

– Гонзаг много сделал для этих двоих. Фаэнца стал шевалье.

– А Сальдань – бароном. Ничего, придет и их черед.

– Чуть раньше, чуть позже, – прошептал гасконец, – придет и наш.

– Наш тоже! – повторил Паспуаль, вздрогнув.

Кокардас распрямился.

– Так вот! – воскликнул он, как человек, принявший решение. – Знаешь что, приятель? Когда я упаду на мостовую или на траву с дыркой между глаз, – а я ведь понимаю, что не выстою против него, – скажу ему, как раньше: «Эй, маленький проходимец, просто протяни мне руку и, чтобы я умер довольным, прости старика Кокардаса!» Клянусь головой Господней! Вот как все будет.

Паспуаль не смог сдержать гримасу.

– Я тоже постараюсь добиться от него прощения, – сказал он, – но не так поздно.

– Удачи тебе, приятель! А пока что он изгнан из Франции. В Париже ты точно его не встретишь.

– Точно! – повторил нормандец с убежденным видом.

– В конце концов, это то место в мире, где менее всего можно опасаться встретить его. Поэтому я сюда и приехал.

– Я тоже.

– А еще напомнить о себе господину де Гонзагу.

– Он нам кое-что должен.

– Сальдань и Фаэнца нам помогут.

– Справедливо, чтобы мы стали такими же важными сеньорами, как они.

– Кровь Христова! Из нас получатся отличные вельможи, приятель!

Гасконец сделал пируэт, а нормандец серьезным тоном ответил:

– Дорогое платье очень хорошо на мне смотрится.

– Когда я пришел в дом Фаэнцы, – заявил Кокардас, – мне ответили: «Господин шевалье не принимает». Господин шевалье! – повторил он, пожимая плечами. – Не принимает! А было время – я его гонял, как молокососа.

– А когда я явился в дом Сальданя, – поведал Паспуаль, – высоченный лакей нагло смерил меня взглядом и ответил: «Господин барон не принимает».

– Увы! – вскричал Кокардас. – Когда мы тоже обзаведемся лакеями, смерть Христова, я хочу, чтобы мой был наглым, как слуга палача.

– Ах! – вздохнул Паспуаль. – Мне бы хоть экономку!

– Ничего, приятель, все у нас будет. Если я правильно понимаю, ты еще не видел господина де Пейроля.

– Нет! Я хочу обратиться к самому принцу.

– Говорят, он теперь миллионер!

– Миллиардер! Этот дом ведь называют Золотым. Лично я не гордый, согласен стать и финансистом.

– Фи! Мой помощник – денежный мешок! – Таким был первый крик, вырвавшийся из благородного сердца Кокардаса-младшего. Он тут же спохватился и добавил: – Какое падение! Однако, если тут и впрямь делают состояния, дружище…

– Конечно делают! – восторженно воскликнул Паспуаль. – Ты разве не знаешь?

– Я много чего слышал, но не верю в чудеса!

– Придется поверить. Чудес тут полно. Знаешь о горбуне с улицы Кенкампуа?..

– Это тот, что дает свой горб покупателям акций?

– Не дает, а сдает внаем. За два года он, говорят, нажил полтора миллиона ливров.

– Не может быть! – воскликнул гасконец, разражаясь хохотом.

– Настолько возможно, что он собирался жениться на графине.

– Полтора миллиона ливров! – повторял Кокардас. – Просто горб! Святое чрево!

– Ах, друг мой, – пылко сказал Паспуаль. – Сколько же прекрасных лет мы потеряли напрасно, зато теперь приехали как раз вовремя. Представь себе, деньги прямо на земле валяются, достаточно просто нагнуться. Чудесная рыбалка. Завтра луидоры будут стоить не больше шести беленьких. По дороге сюда я видел мальчишек, игравших в пристенок шестиливровыми монетами.

Кокардас облизнул губы.

– Да уж! – вздохнул он. – Сколько может стоить по нынешним временам чистый и меткий удар шпагой, по всем правилам искусства? А, малыш?

Он встал в позицию, шумно отбил правой ногой вызов и сделал выпад воображаемым клинком.

Паспуаль подмигнул:

– Не шуми. Вон люди идут.

Подойдя ближе, он понизил голос:

– Мое мнение. – он склонился к уху своего бывшего хозяина, – что это должно стоить очень дорого. И надеюсь, в самое ближайшее время мы услышим об этом от самого господина де Гонзага.