Читать книгу Книга 1. Следствие ведут духи. Медальон предков - - Страница 2

Просыпаюсь от протяжного «мее» под окном. Не сирена, не сосед с перфоратором, не будильник в телефоне. Коза. Настойчивая, уверенная, будто знает, что у неё новая хозяйка, и ей нужно напомнить об этом сразу.

Я какое-то время лежу, щурюсь в белый свет за занавеской и пытаюсь вспомнить, где я. Не офис, не съёмная квартира с видом на парковку. Потолок деревянный, стены шершавые, пахнет досками, травой и чем-то молочным. Домик, про который баба Настасья вчера сказала:

«Жить можно. Если не боишься, что домовой характер покажет».

Вчера я только доехала, вывалилась из автобуса с дорожной сумкой и своей усталой надеждой на тишину. Настасья Петровна сунула мне ключ, показала, где коза, где колодец, где туалет, и отпустила «отдыхать с переселением». А сегодня история у меня уже идёт от первого лица.

Коза «меекает» снова. В её голосе слышится явное требование: встань, городская.

– Иду, – отвечаю в пустую комнату и самой себе.

Пол под ногами прохладный. Натягиваю спортивные штаны, футболку, накидываю старую куртку, которую когда-то возила на дачу к тёте. Шлёпанцы терпеливо ждут у порога. Телефон на тумбочке моргает экраном, но связи всё равно нет, так что он тут пока просто дорогой будильник и карманный блокнот.

На кухне тихо. Дом слушает меня. Это чувство у меня появилось сразу: будто стены присматриваются, оценивают, кто к ним заехал. Я открываю окно – в дом входит влажный запах земли, немного дыма от чьей-то печки и сладкая нотка прошлогодней калины, которую ещё не доели птицы.

Коза опять даёт знать о себе.

– Поняла, поняла, не игнорирую, – бормочу и ищу ведро.

Ведро стоит там, где его и оставили: у двери, рядом с табуреткой. Я беру всё хозяйство и выхожу на крыльцо.

На крыльце меня ждёт ещё один приветственный комитет. Коты. Три штуки, разных цветов. Один полосатый, второй чёрный с белой грудкой, третий серый, с нахальным видом местного прораба. Они уже освоились со мной быстрее, чем я с ними. Нюхают ведро, крутятся под ногами, смотрят так, будто проверяют, справлюсь ли я с их козой.

– Спокойно, ребята, я проходила ускоренный курс «деревня за одну ночь», – говорю им, и сама себе.

Двор невелик. Берёза у забора, куст чёрной смородины, грядки с ещё не проснувшимся луком, дорожка из старых кирпичей. Вчера всё это показалось мне картинкой из детства, сейчас – рабочим местом. А коза – главным начальством.

Она стоит у укрытия, переставляет ногами, слушает, как я приближаюсь. Рыжая, крепкая, с умными глазами. Вчера Настасья Петровна представила её строго:

«Знакомься, молочная база. Кличку сама придумаешь».

Я до клички ещё не доросла, поэтому просто обращаюсь к ней на «ты».

– Потерпи ещё минуту, сейчас устроим социальный пакет.

Коза недовольно фыркает. Коты рассаживаются кругом, будто аудитория. Я ставлю ведро, сажусь на табуретку, осторожно устраиваю её ногу себе под ладонь. Первый раз всё это кажется мне немного учебным фильмом без инструктора. Но тело запоминает быстрее, чем голова паниковать. Через пару минут в ведре уже плескается тёплое молоко, а я ловлю себя на том, что дышу спокойно.

– Нормально, – шепчу. – Жива. Никто не умер, даже коза.

Коты проверяют запах, но к молоку не лезут, знают порядок. Один из них – полосатый – трогает носом мою щиколотку, словно ставит свою отметку «одобрено».

Я заношу ведро на кухню, процеживаю молоко через марлю, которую нашла в ящике. Руки ещё чуть подрагивают, но это уже не страх, а просто новый навык. На стол ставлю чайник, рядом – любимую кружку с синими рисунками, которую почему-то все в нашей семье зовут «баваркой». В городе она пылилась в шкафу, здесь внезапно стала частью жизни.

Ломтик чёрного хлеба, немного мёда, свежее молоко в кружке. Я сажусь у окна, подгибаю под себя ноги и слушаю.

Посёлок просыпается медленно. Где-то лает собака, скрипит чужая калитка, по дороге проходит трактор, громыхает чем-то железным. Но этот шум не раздражает, он складывается в один живой фон.

Я вспоминаю вчерашний автобус. Как подрескивали сиденья, как подрагивал на ямах кузов, как я сидела с рюкзаком и отказывалась смотреть в окно, чтобы не передумать. Весь путь меня накрывали городские страхи. Насмотрелась в интернете историй про клещей, медведей, соседские войны из-за кур и наследства. Полдороги думала: а вдруг у меня аллергия на деревню как на пыльцу?

Пока я вспоминаю свои глупости, дом едва слышно отзывается. Откуда-то с балки скатывается сухое зерно, щёлкает доска пола, на печке шевелится корзинка с спичками. В городе я бы списала это на соседей за стеной. Здесь, сосед – через огород и два забора, объяснение немного иное.

– Если ты тут есть, живи мирно, – тихо говорю в пустую кухню. – Я тебе кашу оставлю, ты мне дом не ломай. Договор?

Говорю – и сама над собой улыбаюсь. Вера, взрослая женщина, разговаривает с пустым углом. Впрочем, хуже точно не станет. Домовой, если слушает, пусть привыкает, что в доме теперь много слов.

Допиваю свое молоко, наливаю молока в миску для котов и снова выхожу на крыльцо. Солнце ещё низко, воздух прохладный, но не колючий. На рассохшейся ступеньке я заметила деревянный скол, думаю, надо чем-то его закрыть, чтобы не зацепиться.

Коза уже переместилась ближе к смородине и оживлённо обрывает нижние листья. Коты устроили совет у кучки травы. Жизнь, которую я вчера называла «деревенский рай», сегодня подтверждает название. Тут всё понятно: накормил – живут, не накормил – обидятся.

В городе всегда было наоборот. Там хоть корми себя, не корми, от каких-нибудь чужих решений всё равно никуда.

Я подхожу к грядкам. Земля тёмная, влажная, между комочками пробивается тонкий зелёный волосок —, наверное, лук или укроп, я ещё не совсем разбираюсь. Над грядкой висит запах сырости и надежды.

С соседнего двора слышится хлопок двери. Я машинально пригибаюсь, но тут же понимаю: здесь нечего стесняться. Наоборот, если не высунешь нос, потом скажут, что ты гордая. Я выпрямляюсь и делаю вид, что внимательно рассматриваю куст смородины.

– Вера, ты? – спрашивает женский голос через забор.

– Я, – отвечаю и подхожу ближе.

Через доски видна только макушка соседки – рыжеватый хвост, собранный на макушке, и яркий маникюр на пальцах, которыми она держится за верхнюю планку.

– Олеся, – представляется она. – Та самая, что «по людям». Я вчера поздно вернулась, не успела познакомиться.

Она говорит легко, будто мы уже сто лет знакомы. Я оглядываю её руки и машинально отмечаю аккуратный плечевой изгиб, ухоженные ногти, цветные резинки в волосах. Да, «по людям» – это явно про её работу.

– Вера, – повторяю. – Та самая, что «по козам». На сегодня.

Олеся смеётся. В её смехе нет ни тени проверки, только радость, что рядом появился кто-то ещё.

– Если что, звони, – говорит она. – Номер тебе Настасья Петровна оставила?

– Оставила, – отвечаю. – Но здесь же связи почти нет.

– Так и живём, – вздыхает Олеся. – Сначала до крыльца добегаешь, ловишь две палочки, быстро успеваешь сказать своё, пока не пропало. Местный спорт.

Она хмыкает, а я представляю, как буду бегать с телефоном по двору, выискивать тот самый сантиметр эфира. Городская привычка всё проверять в интернете здесь явно пойдёт лесом. Может, оно и к лучшему.

Мы ещё немного болтаем про воду, колодец через дом и про то, что козу лучше не отпускать к дороге – там какой-то нервный водитель на старой «Ниве». Ничего особенного, обычный соседский разговор. Но когда Олеся исчезает с той стороны забора, я вдруг слышу её голос ещё раз. Уже тише.

Я прислушиваюсь.

Звонок старенького мобильного, который я узнаю по характерному «динь-динь». Потом её шёпот. Он отличается от того весёлого голоса, который только что разговаривал со мной.

– Я говорю, не торопись, – доносится отрывок. – Пускай пока она обживётся… Да. До колодца не веди… Не надо лишних глаз…

Доски забора отнимают у меня слова целыми кусками. Я слышу только отдельные звуки, но и их хватает, чтобы кожа на руках покрылась мурашками.

«Она», «колодец», «лишние глаза».

Я стою, не двигаюсь. Коза тянет цепь, коты возятся в траве, а у меня в голове поднимается аккуратная волна городского недоверия. В деревне тоже умеют шептаться, и делают это профессионально.

С той стороны опять хлопает дверь. Олеся, наверное, отходит подальше от забора, чтобы никто не услышал.

– Потом, – выхватывает ухо. – Сначала решим, кому это по праву… Нет, по-тихому ты уже не спрячешь… Всё, у меня гости, позже.

Связь оборвалась или она сама нажала кнопку, не знаю. Тишина падает во двор неожиданно тяжёлая.

Я стою ещё минуту и делаю вид, что смотрю на смородину. Да, Вера, детективную карьеру ты точно не планировала. Но жизнь уже пишет тебе роль.

От забора тянет лёгким запахом дешёвого кофе и лака для волос. Смешение вполне мирное, но внутри меня что-то скребётся.

Возвращаюсь на крыльцо. На верхней ступеньке замечаю веточку калины. Маленькую, с тремя сморщенными ягодами и двумя листьями. Вчера здесь её не было, я на эту ступеньку сама наступала, когда заносила сумку.

Я беру веточку в пальцы, рассматриваю. Ближайшая калина растёт через два двора, у Савельевых. Ветер мог принести? Теоретически. Но почему тогда веточка лежит не на траве, не под забором, а аккуратно возле порога?

– Это ты? – шепчу в сторону кухни.

Стены молчат. Только в углу поскрипывает старый шкаф, в котором, по словам Настасьи Петровны, «живет всё старьё, а заодно память».

Я вспомнила её вчерашние слова:

«Если увидишь у порога веточку калины – это знак. Либо к гостям, либо к разговору. Смотри по обстоятельствам».

Обстоятельства у меня сегодня простые: бессменная коза, три кота и соседка, которая сразу после знакомства кому-то шепчет про колодец.

Я кладу веточку на подоконник, рядом с кружкой-баваркой, и решаю пока не драматизировать. Мало ли у людей дел, мало ли у ветра фантазий.

Чтобы отвлечься, начинаю осматривать дом как настоящий ревизор. На стене висят старые фотографии – люди в чёрно-белых одеждах, строгие лица, у некоторых на шее медальоны. Лица мне незнакомы, но от них идёт такое спокойствие, словно они уже всё пережили и теперь следят за тем, как я двигаю табуретки.

– Не пугайте, договоримся, – шепчу я в сторону рамок.

В одной из фотографий что-то странно бликует. Я делаю шаг ближе, щурюсь, но отзывается только стекло. Наверное, угол света.

На подоконнике, кроме калины, нахожу аккуратный маленький узелок из красной нитки. Настасья Петровна вчера про нитки тоже что-то говорила, но я тогда устала и запомнила только половину. Про то, что узелки – это как напоминания, куда смотреть.

– У меня сегодня много напоминаний, – говорю вслух. – Надеюсь, без контрольной работы в конце дня.

Коза снова зовёт, на этот раз спокойнее. Я выхожу, приношу ей ещё воды, глажу по шее. Она дышит спокойно, уверенно, будто знает, что человек справится.

Коты сопровождают меня до колодца. Колодец здесь не мой, а общий, на три двора. Каменный, с деревянной крышкой и скрипучей цепью. Когда я поднимаю крышку, изнутри пахнет сырой холодной глубиной.

– Ну здравствуй, романтический объект сельской инфраструктуры, – бормочу я.

Вода плескается тихо. Я опускаю туда ведро, слушаю, как оно уходит вниз, как цепь по звеньям перестукивается. В голове всплывают городские картинки: фильтры, кнопки, счётчики. Здесь вся система – мои руки и эта старая техника.

Когда я уже собираюсь идти обратно, чувствую, как по коже опять пробегает лёгкий озноб. Сзади никто не стоит, я проверяю. Надо мной – чистое небо, по дороге вдалеке идёт школьник с рюкзаком, на соседнем участке кто-то чихает. Всё нормально.

И только потом я замечаю, что на камне возле колодца тоже лежит маленький красный узелок. Такой же, как у меня на подоконнике.

– Ладно, – говорю кому-то невидимому. – Приняла. Вижу, что вы хотите о чём-то мне рассказать. Только давайте без паники, я к этому не привыкла.

Узелок у колодца я трогать не решаюсь. Пусть лежит, мало ли, вдруг это чужой разговор.

Возвращаюсь домой, кипячу чай, собираю на стол простой завтрак. Жизнь входит в свой новый ритм.

Где-то в посёлке опять звонит чей-то телефон. Возможно, снова у Олеси. Голосов не слышно, но мне кажется, что это всё как-то связано – веточка калины у порога, узелок возле колодца, шёпот за забором.

Я ещё не знаю, кому «по праву» достанутся все эти тайны. Не знаю, зачем духи выбрали для своих подсказок моё утлое городское сознание.

Пока у меня есть только коза, коты, кружка-баварка и ощущение, что деревенский рай у каждого свой. У кого-то – грядки и молоко. У кого-то – старый колодец, вокруг которого ходят чужие разговоры.

Я доедаю хлеб, записываю в блокнот список дел: купить резиновые перчатки, спросить у Настасьи Петровны про узелки, узнать у Олеси, где берут свежие яйца и почему нельзя «вести к колодцу».

Список выглядит спокойно, по-домашнему. Только последняя строчка тихо светится внутри меня отдельным цветом.

Когда история начиналась, я думала, что еду просто отдохнуть.

Теперь понимаю: это у предков отдых, а у меня – работа. И не факт, что простая.

Я всё ещё не умею читать их язык до конца. Но первое слово они уже написали мне на пороге веточкой калины.

И дальше, чувствую, будет только интереснее.