Читать книгу Книга 1. Следствие ведут духи. Медальон предков - - Страница 3

После веточки калины на ступеньке и шёпота за соседским забором у меня появился простой план: меньше нервничать, больше смотреть. Паника в деревне точно никому не нужна. Здесь для этого есть участковый и родня Савельевых, они в этом профи.

Я же объявляю каникулы своим личным привидениям. Тем, что живут в голове и разговаривают голосами бывших начальников, тётушек и одной очень принципиальной соседки из прежнего подъезда.

– Свободны, – говорю им мысленно, пока ставлю чайник. – У меня здесь новый отдел. Коза, коты и домовой.

Чайник шумит, на подоконнике лежит вчерашняя веточка калины. Я перекладываю её ближе к рамке с фотографиями Савельевых. Пусть будет в одном отделе с родовой памятью.

Чтобы не думать о шёпоте Олеси по телефону, достаю из сумки толстую тетрадь в клетку. Планировщик большой городской жизни, купленный в приступе самоорганизации. В городе я собиралась в него записывать важные дела: отчёты, встречи, дедлайны. В итоге в нём так и осталась пара забытых списков.

Теперь тетрадь получает второй шанс.

На первой странице пишу крупно:

«Домашний устав. Деревенская версия».

Ниже ставлю дату и начинаю составлять пункты.

Не превращать дом в склад чужих тревог.

Слушать вещи. Если что-то стучит и шуршит, сначала спрашивать, что надо, а не лезть с молотком.

Домовому – отдельная строка расходов.

На третьем пункте мне самой стало смешно. Но ручка пишет уверенно, строки ложатся аккуратно. Значит, новая жизнь эту идею одобряет.

Я поднимаюсь, осматриваю кухню. В углу стоит веник с короткой ручкой, притаился за холодильником. По словам Настасьи Петровны, за метёлкой домовой любит сидеть. Там тихо, тепло, и никто не ходит.

На столе остаётся чуть тёплое молоко после завтрака. Я наливаю немного в маленькую эмалированную кружку, ставлю возле метёлки.

– Это не взятка, – шепчу в угол. – Это знак уважения. Если уходить буду – тоже буду оставлять. Чтобы ты знал, что я не исчезла, а скоро вернусь.

На секунду становится очень тихо. Потом где-то под потолком коротко щёлкает доска. Я записываю в устав ещё один пункт:

Перед выходом оставлять домовому молоко. Считается, что так дом спокойнее.

Коты подкрепляют решение: полосатый подходит к метёлке, нюхает воздух, но к кружке не прикасается. Законы здесь знают все.

День налаживается постепенно. Коза требует внимания по расписанию, которого у меня раньше не было, но теперь оно появляется само. Соседский петух объявляет смену часов лучше любого будильника. В промежутках между сельхозобязанностями я занимаюсь своим любимым делом – наводкой локального порядка.

Разбираю свою сумку. Оказывается, я привезла с собой три одинаковых блокнота, две зарядки и ни одной нормальной кастрюли. Это лучшее описание моей прежней жизни: записать, подзарядить, не поесть.

В шкафу у кровати нахожу старую кастрюльку и миску для теста. Иду к раковине, перемываю всё с особой серьёзностью. Городская привычка тщательно чистить всё подряд не сдаётся, даже если вокруг только травы и птицы.

В какой-то момент ловлю себя на том, что действую на автомате. Точно так же я драила стол в офисной кухне, убеждая себя, что чистая поверхность спасёт от хаоса.

– Ничего, – говорю себе. – Здесь это хотя бы приносит прямую пользу.

Из коридора доносится стук. Кто-то трогает дверь. Я вытаскиваю руки из воды, вытираю их о полотенце и выглядываю в окно. На крыльце стоит Настасья Петровна. В платке, с авоськой, в которой что-то тяжёлое.

Я спешу открыть, впуская её и запах улицы.

– Проверка, – сообщает она без лишних вступлений. – Жива? Коза цела? Дом не перевернула?

– По пунктам, – отвечаю. – Жива. Коза бодра. Дом в процессе переговоров.

Она усмехается. Снимает платок, осматривается.

– Молоко домовому поставила?

– Поставила, – показываю на кружку у метёлки.

Настасья Петровна кивает одобрительно.

– Правильно. Домовой должен знать, что ты его уважаешь. В городах этого не понимают. Там всё кому-то что-то доказать хотят. А тут всё проще: уважил – и тебе легче.

Она садится к столу, аккуратно достаёт из авоськи банку с солёными огурцами и небольшой кулёк с печеньем.

– На обживание, – поясняет. – Раз деревня тебя приняла, надо тебя накормить.

Я ставлю чайник снова. Мне приятно, что кто-то пришёл просто так, без повестки и повода. В городе обычно приходят по делу или по записи.

– Новая жизнь-то как? Не передумала ещё? – спрашивает Настасья, размешивая сахар в кружке.

– Пока нет, – честно отвечаю. – Вчера, правда, приснилось что-то странное про медальон и колодец.

Она внимательно на меня смотрит.

– То есть сразу, с первого дня, тебе сначала колодец приснился, – говорит она. – Ну, бывает. Здесь же Савельевы рядом. Они без своей истории и во сне не сидят.

– Вы про что?

Она вздыхает, но видно, что язык у неё всё равно чешется.

– Потом узнаешь, – говорит наконец. – Если духи решили, что ты им нужна, они сами к тебе придут. Главное – не впускать лишних. Старые городские страхи оставь там, где они родились.

Я прислушиваюсь к этим словам. Старые страхи действительно тянутся следом: что не успею, что не справлюсь, что кто-то недоволен. Здесь им тесно.

– Сложно их выключить, – признаюсь. – Они как радио, у которого кто-то забыл вынуть батарейки.

– Ничего, – отвечает Настасья. – Коза, огород, да ещё Савельевы со своими тайнами. Через месяц у тебя будет только две заботы: чтобы в доме не сквозило, и чтобы лишний народ к колодцу не лез.

Мы пьём чай, разговариваем про соседей, цены на муку, про то, кто чем болеет и лечится. Обычный деревенский разговор. Но между фразами я чувствую, как в доме всё чуть оседает, успокаивается. Новый порядок принимают не только стены, но и я сама.

После ухода Настасьи Петровны снова открываю свою тетрадь. На следующей странице пишу:

«Старые духи – это чужие ожидания, которые поселились в голове. В деревне им делать нечего».

Потом добавляю чуть ниже:

«Новые духи – местные. Обращаются через шёпот, узелки, калины. С ними надо разговаривать спокойно».

К вечеру у меня формируется расписание. Не такое, как в городе, где каждая строка забита встречами и цифровыми кодами. Здесь у расписания другие названия:

«Козу напоить.

Коты – корм.

Домовому – молоко.

Себя – воздухом».

Я пишу это и вдруг понимаю, что чувствую себя легче. Словно кто-то убрал из головы громкий фон и оставил только настоящее.

В промежутках между делами я хожу по дому и раскладываю свои вещи. Здесь будет полка для полотенец. Здесь – для книг. На комод ставлю фотографию с городского праздника. Тогда я ещё была уверена, что счастье – это когда вокруг много людей и ни на секунду не наступает тишина.

Теперь я в этой фотографии вижу только усталое лицо со сжатыми губами.

– Прости, – говорю той прежней себе. – Ты старалась. Теперь твоя смена закончилась.

Фотографию оставляю, но чуть сбоку. На центр комода ставлю маленькую вазу и кладу туда сушёную траву, найденную в шкафу.

Ближе к закату приходит Олеся. На этот раз без телефона, с блюдом пирожков.

– Это тебе, – говорит. – Чтобы не думала, что мы тут только с козой, да домовой. У нас ещё и выпечка есть.

Я приглашаю её в дом, показываю свой «устав». Она хохочет, когда читает пункт про расходы на домового.

– Ты быстро вливаешься, – одобряет она. – Осталось только найти, чего ты боишься больше: тишины или чужих секретов.

– Пока тишины, – признаюсь. – Но секреты уже машут мне рукой из-за забора.

Она резко становится серьёзнее.

– Вера, если к тебе начнут ходить Савельевы, ты особо не верь их первым словам, – говорит она тише. – Там всё сложно. Там каждый уверен, что правда только у него.

– Ты про наследство?

– Про всё сразу, – отмахивается Олеся. – Колодец, медальон, дом, старая обида. Ты не суйся, пока тебя прямо не попросят.

– А если не попросят?

Она смотрит на меня так, будто знает ответ заранее.

– Тут либо ты сама вляпаешься, либо духи тебя подтолкнут, – произносит она. – Ты ж у нас теперь местная. Домовой без дела человека не держит.

Слово «держит» она применяет к домовым, и я мысленно ставлю галочку: в этой деревне грамматика живёт по своим законам.

Мы сидим, едим пирожки, обсуждаем козу, погоду и мою попытку высаживать укроп. Я рассказываю ей про своё решение не таскать в деревню старые страхи, а места в голове освободить под новые впечатления.

– Правильно, – кивает Олеся. – Старые духи любят порядок только в одном: в собственных претензиях. А здесь тебе нужно другой порядок.

Когда она уходит, за окном уже сгущается синий сумрак. Я закрываю дверь, задерживаю ладонь на холодной металлической ручке.

– Новый порядок, – повторяю. – Хорошо.

По привычке из городской жизни проверяю всё два раза. Газ выключен. Окно закрыто. Коза на месте. Только на третий круг замечаю, что веточка калины с подоконника исчезла.

Вместо неё лежит небольшой узелок из красной нитки. Рядом с рамкой Савельевых.

Я беру узелок, чувствую под пальцами тугие витки. Нитка шершавая, тёплая.

– Так, – говорю вслух. – Это у нас что: знак, что я правильно пошла, или приглашение на новую головную боль?

Дом молчит. Где-то в коридоре мягко шуршит метёлка, будто кто-то чуть сдвинул её ногой.

Я кладу узелок обратно, прямо перед фотографией. Пусть лежит на виду.

Перед сном по всем правилам нового устава наливаю домовому свежего молока, ставлю у метёлки и благодарю за день.

– За то, что дом не рухнул, коза не сбежала, а я никого не послала мысленно в начальники, – уточняю.

Ложусь, чувствую, как усталость накрывает телом. Но это другая усталость. Не та, что после офиса, когда не хочется ни думать, ни чувствовать. Здесь усталость честная: от воды, земли, людей, которые заходят без официального повода, и от тихих знаков, которые появляются там, где их никто не клал.

Перед тем как погрузиться в сон, я успеваю ещё раз вспомнить фразу Настасьи Петровны: не впускать лишних духов.

Я не знаю, получится ли у меня.

Потому что мне кажется, что кто-то уже давно вписал моё имя в список тех, кто будет разбираться с колодцем, медальоном и чужими претензиями.

Но это, похоже, тема на следующую главу.