Читать книгу Книга 1. Следствие ведут духи. Медальон предков - - Страница 6

Сон отпускает нехотя. На границе сна и яви у меня в голове всё ещё звенит ночная фраза: «Считай, кто остался должен…»

Я открываю глаза, несколько секунд смотрю в потолок и пытаюсь вспомнить, сколько долгов у меня самой. По деньгам вроде чисто. По людям – вопрос открыт.

На столе лежит тетрадь. На той же странице, где я вчера записала про «тихий вечер и громкий финал», в углу виднеется незаконченный круг. Как будто кто-то снова взял карандаш и прошёлся по линии. Линия стала толще, в одном месте чуть дрогнула.

– Доброе утро, отдел тонкого юмора, – говорю я тетради.

Полосатый кот тянется, спрыгивает с подоконника, подходит ко мне и утыкается лбом в руку. Мол, вставай, хозяйка, расследования сами себя не проведут.

Коза с улицы поддерживает идею протяжным ме-э.

Я поднимаюсь, ставлю чайник, на автомате проверяю дом: газ, окно, козья калитка. По пути заглядываю к метёлке. Вчерашняя кружка с молоком пустая.

– Отдельно спасибо за дежурство, – шепчу в угол. – День обещает быть насыщенным.

Не успеваю допить второй глоток чая, как под окном раздаётся стук. Не робкий, а уверенный, рабочий.

– Вера, можно?

Голос участкового уже узнаваемый.

– Можно, – откликаюсь я, выходя на крыльцо.

Он стоит у калитки в той же форменной рубашке, только рукава закатаны. В руках блокнот и папка. На лице то самое выражение, которое у городских называется «рабочий режим», а у деревенских – «будем разбираться».

Рядом с ним маячит Олеся. Волосы собраны в хвост, под мышкой у неё пакет, из которого торчит пластиковый контейнер.

– Мы на выезд с оперативным пирогом, – сообщает она. – Вдруг свидетели откажутся говорить без печёного.

– По уставу всё предусмотрели, – одобряю я. – Куда движемся?

– Для начала ещё раз к Савельевым, – говорит участковый. – Надо посмотреть двор при свете. Потом – к Никите. А там, возможно, зайдём к Платону.

– Программа культурно-следственная, – резюмирую я. – Ладно, идём.

Перед выходом по привычке подливаю свежего молока домовому.

– Я ненадолго, – говорю в угол. – Можешь не скучать, деревня сама всё расскажет.

Метёлка чуть шевелится. Я это уже даже не комментирую.

Двор Савельевых в дневном свете кажется меньше. Вчера он казался декорацией для трагедии, сегодня – обычный запущенный участок с яблонями, курами и перекошенным сараем. Только воздух плотнее, чем у других дворов.

Веточка калины у сарая подсохла, листья потемнели. Рядом валяется ещё одна, свежая, с яркими ягодами.

– Это тут кто дежурит? – шепчу себе. – Бригада выездных намёков?

Участковый сразу останавливает нас у калитки.

– Дальше аккуратно. Ничего не трогаем, если не нужно.

Из дома выходит Николай. Лицо помятое, видно, что не спал.

– Опять проверка? – спрашивает без особого энтузиазма.

– Дополнение, – отвечает участковый. – Мне нужно уточнить пару моментов.

– Уточняйте, – вздыхает Николай. – Всё равно деревня уже решила, что виноват я.

В голосе злость, но усталость сильнее.

Пока они обмениваются рабочими репликами, я смотрю по сторонам. Поленица почти такая же, как вчера, только дождик ночью прошёл, верхние чурбаки чуть потемнели. Разрыв в середине никуда не делся. Щепки просохли, рисунок подошвы всё ещё видно.

На столбе у сарая выцарапанный полукруг стал контрастнее. Снизу к нему добавилась короткая палочка. Теперь это больше похоже на букву, чем на случайную царапину.

– Вера, что там? – тихо спрашивает Олеся.

– Буква растёт, – отвечаю так же тихо. – Вчера был неполный круг, сегодня уже почти «Н».

Я отступаю на шаг, чтобы увидеть весь столб. Над царапиной неожиданно замечаю ещё один, более старый знак. Самый верх столба подпален, и на этом фоне еле видно заметный тонкий круг поменьше.

– Интересно…

– Что? – участковый отвлекается от разговора с Николаем.

– У вас тут столб как личное дело: новая запись поверх старой, – говорю. – Сначала круг, потом буквы.

– Круг я видел раньше, – признаётся он. – Думал, дети подрисовали.

– Дети у вас прям паттерны любят, – хмыкаю я. – В одном месте тетрадь, в другом столб.

– Тетрадь? – поднимает брови участковый.

Я коротко рассказываю про круг в блокноте, который сам по себе дорисовался. О том, как он похож на царапину, умалчиваю – и так достаточно материала для отчётов по странностям.

– Ладно, – решает участковый. – Сейчас зафиксируем всё это, а потом съездим к Никите.

– Зачем к Никите? – настораживается Николай.

– Потому что буква «Н» на столбе мало похожа на случайную, – отвечает участковый. – А у него на воротах висят такие же буквы, только железные.

Николай фыркает:

– Да вы ещё на меня подумайте из-за первой буквы имени. Тут полдеревни на «Н».

– У нас тут совпадения любят собираться стайками, – вставляет Олеся. – Вера подтвердит.

Я пожимаю плечами.

– Меня уже назначили инспектором по тихим уликам. Я только собираю.

Участковый заканчивает осмотр сарая, делает несколько пометок.

– Николай, если вспомнишь что-то ещё – шорохи, голоса, кто проходил мимо двора – скажи.

– Голоса у нас давно не замолкают, – мрачно отвечает тот. – Особенно про чужое имущество.

– Про имущество поговорим позже, – мирно заканчивает участковый. – Сейчас у нас задача попроще: раскрутить вчерашний вечер.

Мы выходим со двора. Олеся невольно оглядывается назад.

– Чувствуешь?

– Что?

– Как будто колодец затаился, – шепчет она. – Вчера от него тянуло чем-то… а сегодня он будто замолчал.

Я на секунду прислушиваюсь. Вчера у этого двора действительно было чувство, словно воздух вибрирует. Сегодня – тише, но это не спокойствие, а выжидание.

– Он просто смотрит, – говорю. – Ждёт, чем всё это закончится.

– Если колодцы начнут смотреть, я перееду к реке, – вздыхает Олеся.

– Река тоже смотрит, – успокаиваю я. – Так что легче принять, что мы у всех на виду.

Кузница Никиты находится через два дома. От неё всегда пахнет жаром, железом и какой-то особой терпеливой силой. Во дворе – наковальня, сложенные старые детали, цепи, железки, которые другим кажутся мусором, а ему – основой будущих работ.

На воротах висит железная табличка с большой буквой «Н». Буква объёмная, чуть вытянутая, со скосом.

– Это его фирменная подпись, – поясняет Олеся. – Всё, к чему он прикладывает руки, получает такую же.

– Надеюсь, люди не в комплекте, – комментирую я.

Ворота скрипят, Никита сам выходит нам навстречу, вытирая руки о тряпку. Крепкий, широкоплечий, лицо копчёное огнём и жизнью.

– О, делегация, – усмехается он. – Я думал, сегодня только железо по меня соскучилось.

– Железо потом, – говорит участковый. – Сейчас у меня к тебе несколько вопросов.

– Если про ту историю у Савельевых – я там не был, – сразу огрызается Никита. – Я с дровами возился до темноты, а потом у себя сидел.

– Я не про алиби, – терпеливо отвечает участковый. – Я про буквы.

– Про какие ещё буквы?

– Про вот такие, – я киваю на железную «Н» на воротах. – И про ту, что у Савельевых на столбе выцарапали.

– А, это, – Никита машет рукой. – Моя буква. Клеймо.

– Ты её где-нибудь ещё, кроме своих ворот и своих изделий, оставлял?

– На людях разве что в шутку, – хмыкает Никита. – Но ножом по чужому столбу я не возил.

– Столб у них как раз возле сарая, – уточняет участковый. – Там теперь комбинация: круг, палочка и ещё один круг поменьше.

Никита на секунду задумывается.

– Я туда месяц назад приходил, цепь смотрел, – вспоминает он. – Просили проверить, не пора ли менять.

– Цепь колодца?

– Её самую, – кивает он. – Но буквы не резал. Я вообще там только руками работал, ничего не чертил.

– Ты давно к их колодцу ходишь?

– Ещё при старике Савельеве начал, – отвечает Никита. – Когда он жив был, всё меня звал: «Никита, глянь, чтобы наш страж воду не бросил».

– Страж – это цепь или медальон? – спрашиваю я.

Никита поднимает на меня глаза.

– Смотря кто спрашивает, – осторожно говорит он.

– Новая соседка, – представляюсь. – Та самая, к которой ветки калины сами ходят.

– А, про тебя уже тоже говорят, – усмехается он. – Значит так. Для старика Савельева страж был один: колодец. Всё остальное – обвязка вокруг него. Медальон он любил показывать, да. Говорил, что это «подпись рода».

– Ты его в руках держал?

– Разок давал посмотреть, – признаётся Никита. – Тяжёлый круг, медный. На нём калина, как живая.

– Целый?

– Тогда – да, – кивает он. – Без трещин.

Я чувствую, как внутри что-то холодеет.

– А потом?

– А потом начались разговоры, – вздыхает Никита. – Кто кого обидел, кто кому не додал. Старику уже всё равно было, а его дети начали делить то, что ещё даже не лежало на столе.

– И медальон?

– И медальон тоже, – подтверждает он. – Я тогда сразу сказал: делить круги нельзя, они на это плохо реагируют. Но кто меня слушал?

Участковый хмыкает:

– То есть ты считаешь, что из-за медальона у них все беды?

– Я считаю, что из-за жадности, – отрезает Никита. – Медальон тут как зеркало: что внутри, то и покажет.

– Ты мог бы узнать, твоя ли буква на столбе?

– Если покажете – скажу, – пожимает плечами он. – Но повторяю: чужие столбы мне неинтересны.

– Пока скажем так, – подводит итог участковый. – Н у тебя своя, у Николая своя, у наследства – тоже буква.

– У наследства не буква, а диагноз, – бурчит Никита.

Мы уходим из кузницы с лёгким привкусом гари и недосказанности.

– Ну и что? – спрашивает Олеся, когда ворота за нами закрываются. – Ты ему веришь?

– Я ему верю, – отвечает участковый. – Но его буква всё равно остаётся в нашей схеме.

– У вас уже схема есть? – интересуюсь я.

– В голове, – кивает он. – Там у меня целое табло: Никита, Николай, наследство, медальон, колодец. А ещё одна Н – неизвестный.

– Замечательно, – говорю я. – Осталось к этому табло приделать лампочки, и будет деревенское казино.

– Лампочки – это уже по твоей части, – усмехается участковый. – Ты же у нас по тихим уликам и странным совпадениям.

– В таком случае мне нужно к архивам, – решаю я. – К тому, кто знает, как всё выглядело до того, как начали делить.

– Ты про кого?

– Про Платона, – отвечаю. – Если он библиотекарь и собирает старые фотографии, у него наверняка есть колодец во всех позах.

– У него есть всё, – подтверждает Олеся. – Даже наши детские записи долга в библиотеке.

Участковый усмехается:

– Ну всё, тогда идём к хранителю памяти.

Дом Платона стоит ближе к краю посёлка. Снаружи он ничем особенным не выделяется: такая же крыша, такой же палисадник, только вместо привычных цветов у крыльца стоят ящики с книгами. Некоторые намокли, некоторые бережно укрыты плёнкой.

За домом – небольшая площадка с кругом камней. В середине чёрный от копоти котелок на треноге и остатки вчерашнего костра. Около ободка лежат два стула и низкий столик. На столике – кружка с засохшим чаем и тарелка с крошками.

На земле, совсем рядом с обводом кострища, лежит что-то белёсое. Листок. Он чуть шевелится от ветра.

– А вот и наша первая библиотечная улика, – говорю я и нагибаюсь.

Листок толстый, карточка с жёсткой бумагой. На нём чёрно-белое фото. Размытый край, лёгкие трещинки, но изображение видно чётко.

Колодец. Тот самый, савельевский. Только без крышки, с аккуратными камнями, вокруг – люди в старой одежде. Женщина в платке, мужчина с усами, ребёнок с венком из калины на голове. На груди у мужчины висит круглый медальон. Целый.

– Ого, – выдыхает Олеся, заглядывая через плечо. – Вот это поворот.

– Вера, покажи, – просит участковый.

Я протягиваю ему карточку. Он рассматривает.

– Старый снимок, – констатирует он. – Лет сорок, если не больше.

– Это ваш профессиональный взгляд или библиотечный? – уточняю.

– Это взгляд человека, который видел, как быстро стареют фотографии на стенде в клубе, – отвечает он.

– И как быстро стареют люди рядом с завещанием, – добавляет Олеся.

Дверь дома открывается, и на крыльцо выходит сам Платон. Высокий, худой, в свитере, который пережил не одну моду. На носу очки. Волосы чуть взъерошены.

– Я думал, ко мне сегодня никто не придёт, – удивляется он. – Все возле Савельевых дежурят.

– Так мы и пришли по их душу, – объясняет участковый. – Точнее, по их прошлое.

– Значит, вовремя, – кивает Платон, увидев фото. – Я как раз искал, куда его положил.

– Так это ваше? – спрашиваю.

– Моё, – подтверждает он. – Вчера вечером сидел здесь, перебирал старые снимки. Этот, видно, ветром сдуло.

– Вы знаете, что на нём?

– Конечно, – он бережно берёт карточку у участкового, держит её двумя пальцами. – Это Савельевы. Праздник освящения колодца.

Я чувствую, как внутренний блокнот делится на новые страницы.

– Освящения?

– Ну, официально – просто праздник. Соседи собрались, воду первый раз набирали. А по их семейным обычаям – ещё и своя церемония с калиной и медальоном.

– Год помните?

– Семьдесят четвёртый, – без паузы отвечает Платон. – Я тогда ещё мальчишкой бегал, но память у меня цепкая.

– Вы коллекционируете такие фото?

– Я коллекционирую всё, что у нас связано с памятью, – немного смущённо говорит он. – Люди уходят, а бумага остаётся. Кто-то же должен в этом разбираться.

Он приглашает нас в дом. Внутри – книги, папки, коробки. Вместо ковров – стопки журналов, вместо картин – рамки со снимками. На одной стене мелом намечены квадраты и линии. Местами рядом с ними приклеены маленькие бумажки.

– Это что за современное искусство? – кивает Олеся на стену.

– Разметка для будущей выставки, – поясняет Платон. – Хотел сделать в библиотеке стенд: «Наши колодцы и роды». Здесь я отмечал, какие фотографии куда повешу.

Я подхожу ближе. Одна линия идёт полукругом, как часть невидимого большого круга. Внутри квадрата мелкая буква «С». Рядом другая зона, отмеченная буквой «Н».

– «С» – это Савельевы, – догадавшись, говорю я. – А «Н»?

– «Никитичи», – отвечает Платон. – Другой род, на другом конце посёлка. У них свой колодец, своя история.

– То есть буквы на стене – это родовые зоны?

– Можно и так сказать, – кивает он. – Я хотел показать, как у нас всё связано: колодцы, семьи, дороги между домами.

– У вас тут ещё не хватает пары знаков, – замечаю я. – Например, одного незаконченного круга.

Платон смотрит на меня внимательно.

– Ты про что?

– Про то, что последнее время эти круги сами себя дорисовывают, – отвечаю. – На столбах, в тетрадях…

– И в головах, – добавляет Олеся.

Платон задумчиво поправляет очки.

– Когда долго смотришь на одни и те же связи, они начинают проявляться везде, – произносит он. – Главное – не перепутать то, что есть, с тем, что хочется увидеть.

– А фото вы где взяли? – вмешивается участковый. – Только не говорите, что вам его тоже ветром принесло.

– Почти, – усмехается Платон. – Мария Степановна отдала. Говорит, лежало у неё на чердаке с тех пор, как старуха Савельева умерла.

Я представляю Марию Степановну, которая хранит на чердаке половину деревенских секретов.

– Почему раньше не отдавали?

– Сначала забыли, – пожимает плечами Платон. – Потом решили, что «старьё никому не надо». А как услышали, что я собираю всё для стенда, вспомнили.

Он раскладывает на столе ещё несколько карточек. На одной – дом Савельевых в лучшие годы, с новой крышей и цветами по периметру. На другой – свадьба, где тот же медальон висит уже на шее у женщины.

– Его перенесли? – удивляюсь.

– У них такое было правило, – объясняет Платон. – В важные моменты медальон надевали тому, кто считался ответственным. То старший мужчина, то хозяйка дома.

– А сейчас кто ответственный?

– Сейчас медальон давно не на шее, – грустно говорит он. – Он превратился в предмет спора.

Участковый молча фотографирует снимки на свой телефон.

– Можно я этот заберу? – спрашиваю, показывая карточку с колодцем и калиной. – Временно.

– Если по делу, – кивает Платон. – Только потом верни. Я для стенда его планировал.

– Верну, – обещаю. – Может, даже с ответами.

Пока мы рассматриваем фотографии, ветер с улицы вдруг усиливается. Сквозняк прорывается через приоткрытую форточку, хлопает одной из пустых рамок на стене.

С рамки слетает прикреплённый листок с наброском. Его подхватывает струя воздуха и несёт прямо ко мне.

Я соприкасаюсь с ним лбом. Листок падает на стол.

На нём – схематичный рисунок. Круг. Внутри – квадрат. Сбоку большими буквами написано «НАСЛЕДСТВО».

– По-моему, ваши стены тоже участвуют в выставке, – замечаю я.

Платон вздыхает:

– Это я вчера рисовал. Пытался понять, как всё у нас закольцевалось.

– Закольцевалось – подходящее слово, – говорю. – Только у вас здесь не круг, а кольцо с заусенцами.

– Ты думаешь, это всё одно и то же дело? – спрашивает участковый.

– Думаю, у вас не просто убийство и не просто завещание, – отвечаю. – У вас системная ошибка в родовой памяти.

– Переведи на человеческий, – просит Олеся.

– Когда много лет подряд что-то делят и никому не хватает, – объясняю, – обиды начинают жить отдельно от людей. Оседают в вещах, в колодцах, в медальонах. А потом ищут, через кого высказаться.

– И ты считаешь, что сейчас они выбрали тебя? – участковый смотрит пристальнее.

– Я считаю, что я здесь оказалась в тот момент, когда у этих обид появился повод подняться на поверхность, – вздыхаю. – А ещё, что, если уже пошли круги и калиновая корреспонденция, лучше я буду смотреть на это в оба глаза, чем делать вид, что ничего нет.

Платон некоторое время молчит. Потом идёт к стене, берёт мел и дорисовывает к одному из полукругов вторую половину. Получается полный круг. В его центр он вписывает аккуратно: «ПРОШЛОЕ».

– Здесь у меня будет раздел с тем, что было до всех этих делёжек, – говорит он. – Праздники, свадьбы, обычные дни.

– Отличная идея, – говорю. – Потому что чтобы понять, что за половинки сейчас по деревне бегают, нужно увидеть, из какого целого они выросли.

Участковый закрывает блокнот.

– Так, – подводит он итог. – На сегодня у нас: буквы, круги, фото и медальон, который всё ещё где-то гуляет.

– И духи, которые намекают, что пора считать не только имущество, но и старые грехи, – добавляет Олеся.

– Грехи я в протокол не внесу, – вздыхает участковый. – А вот всё остальное – да.

Он поворачивается ко мне:

– Вера, если вечером снова будут шорохи и шепоты – не игнорируй. Записывай всё, что услышишь. Даже если кажется странным.

– У меня уже есть отдельный раздел «голоса неизвестного происхождения», – киваю я. – Будет пополнение.

Мы выходим из дома Платона. Возле крыльца ветер закручивает маленький вихрь, поднимает пепел от вчерашнего костра и одну-две сухие веточки калины, которые каким-то образом оказались здесь.

Одна веточка падает мне под ноги. На ней всего одна ягода, но очень яркая.

– Ну конечно, – тихо говорю я. – Служба доставки работает без выходных.

Поднимаю веточку, кладу рядом с карточкой с колодцем, которую придерживаю пальцами.

Это странное чувство – когда в руках оказываются сразу две половины истории: живая сегодняшняя ветка и застывшая на старой фотографии.

Мне кажется, фото становится чуть тяжелее. Или это совесть рода Савельевых переваливает с одного плеча на другое.

– Ты поняла что-нибудь? – спрашивает Олеся, когда мы идём обратно по дороге.

– Поняла, что у нас всё делится на две части, – отвечаю. – Медальон раскололи, круги не дорисовали, фамилии соседей начинаются на одну букву, а история колодца записана только наполовину.

– И что с этим делать?

– Для начала найти вторую половину, – говорю. – Не только металла, но и правды.

В голове вспыхивает ночная фраза: «Считай, кто остался должен…»

Похоже, счёт мне только открыли.

А закрывать его, чувствую, придётся вместе с духами.