Читать книгу Книга 1. Следствие ведут духи. Медальон предков - - Страница 9

Вечер в деревне умеет усыплять бдительность. Кажется, что всё важное уже случилось днём: пироги съели, слова сказали, слёзы вытерли. Но дом упрямо шуршит углами, будто напоминает: «Не расслабляйся, детектив поневоле, смена ещё не закончена».

Я сижу за столом, упираю локти в клеёнку с выцветшими абрикосами и переношу в тетрадь дневные заметки. Страница уже исписана: «Марья – хозяйка, Лида – дочь, Лавр – ветка Платона, медальон – две половины, ларь – память». Между строк липнет крошка от пирога, пахнет капустой и тмином. Я аккуратно стряхиваю крошку на блюдце. Домовым крошки тоже нужны – за информационную нагрузку, так сказать.

В сенях трещит половик, скрипят доски: это Настасья Петровна меряет шагами коридор. Когда она ходит туда-сюда, дом настраивается, как бережно приглушённый оркестр. Лишние звуки уходят, остаются только те, что ей нужны.

– Пора, – говорит она, заглядывая в кухню. – Вечер – самое время проверить амбар. Ночью его лучше не трогать, а сейчас как раз переход: ни день, ни ночь. Духи ещё не разошлись по сменам, но уже слушают.

– Ты как диспетчер, – бурчу я, закрывая тетрадь. – Расписания у тебя для всех есть: и для духов, и для людей.

– Для тех, кто живой, – отзывается она. – А кто уже отгулял, тем и расписание не надо. Они по своим следам ходят.

Она берёт фонарь. Не электрический, а старый, керосиновый, с мутноватым стеклом. С ним свет получается мягкий, не слепит. В дверях Настасья поднимает взгляд к полке над печкой.

– Метёлку не забудь, – напоминает. – Домовой привык, что ты с ним через неё разговариваешь.

Я киваю, беру свою старую метёлку у порога и тихо ставлю рядом кружку с остатками молока. В комнате пахнет хлебом, травами и лёгкой усталостью. Метёлка наклоняется на долю сантиметра – или мне это уже кажется. Но я отмечаю: ритуал выполнен, «отметилась» перед домом.

Во дворе начинает сгущаться сумеречная синь. Воздух густеет, но ещё тёплый. Комары кружат на расстоянии, будто не решаются подлететь. Из сарая Савельевых, что за нашим забором, тянет сухим сеном и железом. С той стороны сегодня весь день приходили новости, и вечер, похоже, решил не отставать.

Мы идём к амбару Савельевых не как гости и не как чужие, а как странная бригада: старуха, городская «следовательница» и фонарь между нами. За спиной тихо шуршит Олеся – она всё-таки увязалась, хоть участковый и просил её отдыхать. Сказала, что без неё травы «не поймут», где чья сторона. Я спорить не стала.

Амбар стоит в глубине двора, вполоборота к дому. Доски тёмные, местами потемнели от времени и влажных зим. На двери висит тот самый оберег, который Настасья вчера повесила – полынная «буква». Пучок серо-зелёных стеблей собран и подвязан так, что рисунок больше всего напоминает заглавную букву, то ли «П», то ли «Г». Сегодня она чуть изменилась: нижний хвостик травы выгнулся по-другому.

– Видишь? – шепчет Настасья. – Кто-то подходил. Не человек – сквозняк, мышь или тот, кто мимо людей ходит. Я узлы затягивала по одному, теперь их три.

Она касается оберега двумя пальцами, не сминая. Я замечаю: один узел свежий, потемнеть не успел. Значит, либо сама Старуха добавила, либо кто-то ещё «поправил». Дом редко даёт такое без комментариев.

В этот момент изнутри амбара идёт шорох. Не мышиный. Мыши бегают быстро, обрывисто. Здесь звук другое: аккуратное шевеление сена, осторожное, медленное. Будто кто-то старается не разбудить спящих соседей и всё же не может устроиться удобно.

Я ловлю взглядом Настасью. В её глазах не страх, а рабочий интерес.

– Слышала? – спрашиваю тихо.

– Ещё бы, – шепчет она. – Это не мышь. Это кто-то покрупнее. Или очень уверенная мышь.

Олеся рядом сжимает рукава кофты.

– Может, кот забрался, – предполагает она. – Или Сима прячется. Она сегодня целый день к сараю косилась.

– Коты не шуршат так осторожно, – отвечаю я. – Они, если уж лезут, то с характером. Это кто-то, кто боится, что его найдут.

Фонарь даёт жёлтый круг света на землю, остальное тонет в серой густоте. Амбар темнеет перед нами, как закрытый глаз. И в этом почти-молчании очень ясно слышно, как в глубине сена кто-то смещает свою тяжесть.

Я выдыхаю, собираю себя в «режиссёра».

Когда ты много лет проводишь время в монтажной, смотря на чужие кадры, у тебя внутри появляется отдельный голос. Он говорит спокойнее, чем ты сама, и раздаёт указания. Сейчас этот голос поднимается во мне и берёт ситуацию под контроль.

– Так, – тихо говорю я. – Сцену снимаем одним дублем. Настасья – у двери, ты держишь… – я вовремя заменяю привычное слово, – ты прижимаешь фонарь, чтобы свет не гулял. Олеся – чуть в стороне, на тропинке, если что – зовёшь. Я прохожу внутрь. Все молчат, пока я не скажу. Не лезем в темноту без смысла, но и бегать от неё не будем.

– Поняла, – кивает Олеся. – Держу… то есть прижимаю.

Настасья усмехается, но спорить не стала.