Читать книгу Книга 1. Следствие ведут духи. Медальон предков - - Страница 5

Тихий вечер недолго притворяется тихим.

Я как раз дописываю в тетрадь: «Пункт шестой. Не паниковать раньше сигнала», – когда этот самый сигнал прилетает с улицы. Сначала лай собак сразу с трёх дворов, потом знакомый рёв мотора участкового УАЗика.

– Быстро сработало, – комментирую я вслух. – Даже для деревни.

Дом реагирует тоже. В коридоре лёгкий толчок: метёлка чуть шевелится у стены, на кухне дрожит стакан. Коты вскакивают с подоконника и строем бегут к двери.

Я выглядываю в окно. У Савельевых во дворе уже мелькают фигуры. УАЗик встал как раз у их калитки, фары ещё не погашены. Возле забора собираются соседи – сначала двое, потом пятеро, потом крохотная толпа, которая растёт прямо на глазах.

– Ну конечно, – вздыхаю я. – Деревенский сериал начинается без объявления.

Телефон лежит на столе молча, сигнала всё равно нет. Я накидываю куртку, проверяю, что козья дверь закрыта, ставлю домовому кружку с молоком у метёлки.

– Я по делу, – шепчу в угол. – Если начнутся странности, будь начеку.

Стена ничего не отвечает, но в доме становится чуть спокойнее.

Во дворе у Савельевых уже шумно. Кто-то громко говорит, кто-то шепчется. Я подхожу не сразу, сначала останавливаюсь чуть в стороне, у своего забора.

– Вера! – машет мне рукой Олеся. – Иди сюда. Всё равно потом услышишь, лучше сразу.

Я осторожно подхожу ближе.

Савельевский двор сегодня другой. Вроде тот же дом с осевшей крышей, те же яблони, тот же сарай у дальнего края участка. Но в воздухе другое напряжение. Даже трава под ногами кажется жёстче.

У калитки стоит участковый. Рубашка на нём расстёгнута на верхнюю пуговицу, на груди поблёскивает значок. В руках блокнот. Лицо серьёзное, без обычной улыбки.

– Вера, – кивает он, замечая меня. – Добрый вечер.

– Смотря для кого, – отвечаю. – Что у вас тут?

– Случай, – коротко говорит он. – В сарае нашли человека. Без признаков жизни.

В животе неприятно холодеет. Все прежние вечерние планы – чай, тетрадь, коза на ночь – отходят назад.

– Свой?

– Соседский. Родня Савельевых, – вздыхает участковый. – Тот самый, что приезжал насчёт завещания.

Слово «завещание» как будто выделяют жирным. Я чувствую, как у меня внутри срабатывает профессиональная деформация, которой у меня официально нет.

– И что, завещание не выдержало встречи с реальностью?

– Не спеши, – бурчит он. – Для начала нам нужно понять, что там вообще произошло.

Во двор меня пропускают, как будто, так и надо. Олеся идёт рядом, немного сзади. За нами тянется ещё пара соседок, которым явно не терпится увидеть «что да как», но они стараются держаться прилично.

Сарай Савельевых – старый, потемневший от времени, с провисшей дверью и запахом сухого сена. Перед входом – поленица, сложенная почти до крыши. Чурбаки аккуратные, ровные ряды, только в одном месте есть разрыв, будто кто-то недавно залез туда ногами. Щепки под этим местом всё ещё свежие, светлые.

– Здесь не наступать, – бросает участковый. – Следы.

Я останавливаюсь на границе сухой земли и вытоптанной площадки. Внутрь сарая видно достаточно.

Человек лежит на полу, ближе к стене. На нём простая рубаха, тёмные штаны, ноги в носках. Лицо спокойное, глаза закрыты. Руки раскинуты немного в стороны. В углу валяется опрокинутый табурет.

Крови нет. Это одновременно легче и тревожнее.

– Упал? – спрашиваю тихо.

– Может быть, – отвечает участковый. – Может, и нет. Смотри сюда.

Он кивает на угол возле двери. Там, у порога, на утоптанной земле лежит веточка калины. Почти такая же, как та, что недавно была у меня на ступеньке. Только здесь она не аккуратно положена, а будто выбита ногой, раздавлена. Несколько ягод раскатились по сторонам, один сморщенный лист прилип к доске.

Чуть дальше, у ножки опрокинутого табурета, лежит небольшой узелок красной нитки.

– Слишком много совпадений для случайности, – вырывается у меня.

– Ты про калину? – уточняет участковый.

– Про всё сразу, – говорю.

За нашей спиной кто-то охает. Это одна из Савельевых, дальняя родственница. Полненькая женщина с плотно стянутым платком на голове. Она прижимает платок к губам, глаза блестят.

– Я же говорила, – шепчет она. – Нельзя трогать их вещи, нельзя узелки таскать, нельзя с предками играть. Вот, дождались.

Ещё одна голосистая соседка поддакивает:

– Вера, это всё ты их раззадорила. То к колодцу ходишь, то веточки собираешь, то узелки рассматриваешь. Предки не любят, когда с их знаками так обращаются.

– Интересная версия, – говорю я. – То есть я приехала неделю назад, и за это время успела поссорить живых, мёртвых и тех, кто между ними?

– Ты в шутку, а оно серьёзно, – бурчит первая. – Вещи предков просто так не трогают. Начнёшь их переставлять – они и отвечают.

«Сварка с вещами предков» – отмечаю про себя. Отличный пункт для местного обвинительного акта.

Участковый кашляет, привлекая внимание:

– Женщины, давайте без лишнего. Вера здесь потому, что живёт рядом и уже видела кое-какие странности.

Все взгляды поворачиваются ко мне. Чувствую себя экспонатом на ярмарке.

– Я видела только веточки и нитки, – спокойно говорю. – И слышала шёпот. А теперь вот ещё одно дополнение к коллекции.

– Какой шёпот? – быстро спрашивает участковый.

– В самую первую ночь, – отвечаю. – Со двора шел голос. Слова не очень чёткие, но смысл примерно такой: «Не дели, не рви, верни». Я тогда решила, что это сон.

Он смотрит на меня задумчиво.

– А теперь уже не уверена?

– Теперь у меня есть визуальные подтверждения, – пожимаю плечами. – Калина, узелок, и человек, который приехал насчёт завещания.

Пока мы говорим, от дома Савельевых к сараю подходит ещё один родственник. Высокий мужчина лет сорока, с усталым лицом и тяжёлой походкой. Щёки небритые, взгляд злой.

– Опять вы все здесь, – бросает он. – Как ярмарка на костях.

– Спокойнее, Николай, – говорит участковый. – Ты хозяин этого двора, тебе первым и придётся всё объяснять.

– Я пока не хозяин, – зло отвечает тот. – Пока бумаги не подписаны, я такой же, как все.

Слово «бумаги» повисает в воздухе.

– Это тот, кто претендует на дом? – шепчет мне Олеся.

– Я вообще-то рядом стою, – оборачивается Николай. – Можете спрашивать прямо.

Он смотрит на меня внимательно, взгляд у него тяжёлый, но не злой, скорее уставший.

– Вы Вера, да? Новая соседка.

– Я, – подтверждаю. – Пока ещё не в курсе внутреннего семейного устава.

– А вам и не надо, – резко отвечает он. – Нам бы самим разобраться, кто кому что должен.

Участковый влезает между нами:

– Николай, давай по порядку. Кто обнаружил тело?

– Я, – выдыхает тот. – Пришёл проверить сарай, хотел дрова посмотреть. А он тут.

Николай кивает в сторону лежащего мужчины, отводит взгляд.

– Когда последний раз его видели живым?

– Днём, – вмешивается плотно набитая тётка. – Он сюда приходил, ругался, что «ему по закону положено». Потом ушёл.

– В какое время?

– Часа в четыре, – вспоминает она. – Я как раз тесто ставила.

Обычная деревенская хронология: по тесту, по дойке, по выпуску новостей.

– Кто был в это время во дворе?

– Да я, да он, да… – она заминается, косится на Николая.

– Да скажи уже, – устало бросает он. – Я тоже был. И мы опять начали… обсуждать.

Слово «спорили» здесь не звучит, но висит в воздухе.

– Обсуждали, – поправляет участковый. – На повышенных тонах?

– Он всегда на повышенных, – отмахивается Николай. – У него как речь включается, так ему сразу все вокруг должны.

Савельевский воздух густеет. Я чувствую, как напряжение между ними не меньше, чем магнитное поле вокруг колодца.

– Я к нему уже потом собирался зайти, – продолжает Николай. – Хотел спокойно поговорить, предложить разделить всё по-человечески. А он уже…

Он осекается, сжимает кулаки.

– А он уже не разговаривал, – тихо добавляет Олеся.

Участковый записывает что-то в блокнот, потом поднимает голову:

– У меня вопрос ко всем. Кто здесь лазил к поленнице в последние сутки?

Все синхронно переводят взгляд на поленницу, где виден разрыв.

– Я утром пару чурок забирал, – признаётся Николай. – Но аккуратно, с края. Вон там.

Он показывает на другую сторону. Там ряды и правда ровные, щепок почти нет.

– А здесь? – участковый указывает на место с выбоинами.

Тишина.

– Я знаю, чьи это следы, – неожиданно подаёт голос худенькая соседка, та, что раньше меня обвиняла. – Это всё ваши предки, Николай. Они из поленницы вышли, к нему подошли и утащили.

– Мария Степановна, – устало говорит участковый. – Я спрашиваю о живых.

– А живые сами знают, что они натворили, – не сдаётся она.

От такого заявления мне хочется засмеяться, но я сдерживаюсь.

– Можно посмотреть поближе? – спрашиваю я участкового. – Я не буду наступать туда, куда нельзя.

Он кивает.

Я наклоняюсь, рассматриваю выбитое место. На нижних чурбаках есть грязные отпечатки, как будто сюда ставили ботинок с влажной подошвой. На одной из щепок виден след от подошвы с простым рисунком. Не сапог, не тяжёлая рабочая обувь, что-то попроще.

На ближайшем столбе сарая, на высоте человеческого плеча, я замечаю выцарапанную букву. Нечёткая, но похожа на «С» или на неполный круг.

– Это что? – спрашиваю.

– Да мало ли, – отмахивается Николай. – Дети баловались, племянник мой тут крутился.

– Дети обычно сердечки режут, – замечаю. – А тут буква, и очень упрямая.

Участковый подходит ближе, всматривается.

– Раньше здесь ничего такого не было, – тихо подтверждает он. – Я бы заметил.

Мария Степановна крестится:

– Это знак.

– Это чья-то рука, – поправляет участковый. – Или ноготь, или нож.

Я невольно дотрагиваюсь пальцем до своей нарисованной калиновой веточки на ногте. Вечер, конечно, выбрал удачный момент, чтобы проверить чувство юмора.

– Вера, – обращается ко мне участковый, – давай так. Ты живёшь ближе всех. Если заметишь ещё какие-то новые узелки, ветки, буквы, особенно у колодца – сразу скажи.

– То есть вы меня официально назначаете по совместительству инспектором по вещам предков?

– По тихим уликам, – отвечает он. – У меня в отчёте так не напишешь, а в голове эта категория нужна.

Мне нравится это определение. «Тихие улики» – намного лучше, чем «сварка с вещами предков».

– Ладно, – соглашаюсь. – Но учтите, если ваши официальные бумаги начнут сами переползать по столу, это уже не ко мне.

В толпе тихо хихикают. Напряжение чуть спадает. Даже Мария Степановна перестаёт шипеть про предков.

На секунду мне кажется, что от сарая пахнет не только сеном и пылью, но и чем-то ещё. Сырой землёй, холодной водой. Колодцем.

– А медальон? – вдруг спрашивает один из молодых родственников, до сих пор молчавший. – Может, это он виноват?

Все притихают.

– Какой медальон? – делает вид участковый, что не понимает.

– Тот самый, калиновый, – горячится парень. – Все знают, что его делить нельзя. А они же начали. Один говорит: «мне его по завещанию», другой: «я старший, мне». Вот и дождались.

Я ловлю на себе сразу несколько взглядов. Вчерашний разговор с Олесей всплывает в памяти. Медный круг с вырезанными ягодами калины, расколотый пополам.

– Медальон здесь ни при чём, – жестко говорит Николай. – Его никто не трогал.

Мария Степановна усмехается:

– Конечно. Он сам, наверное, по ночам гуляет.

– Медальоном мы займёмся отдельно, – спокойно вставляет участковый. – Сейчас главное – понять, что случилось с человеком.

Он подаёт знак, и двое мужчин аккуратно заходят в сарай с носилками. Люди расходятся, кто-то отворачивается. Я тоже стараюсь не смотреть долго. Мне достаточно знать, что этот тихий вечер уже не вернётся в прежний вид.

Мы выходим во двор. Солнце садится за дома, небо становится густее. Куры у соседей уже забрались на свои жердочки, собаки всё ещё неспокойны.

– Вера, – тихо говорит Олеся, когда мы отходим к забору, – ты слышала, да? Про медальон.

– Слышала, – киваю. – И про завещание, и про долги.

– Долги у них не только по бумагам, – вздыхает она. – Там у каждого на душе по чемодану.

– А у тебя?

– У меня пока сумка через плечо, – криво улыбается Олеся. – Но, если меня ещё пару раз втянут в их разборки, тоже чемодан появится.

Участковый подходит ближе, стучит ручкой по забору.

– Девушки, – говорит он, – мне нужно будет с вами отдельно поговорить. И с Настасьей Петровной тоже.

– Я что, тоже в списке подозреваемых? – спрашиваю.

– Ты скорее в списке тех, кто замечает то, что другие проходят мимо, – отвечает он. – А это в деревенских делах иногда важнее, чем алиби.

– Это ваше деревенское ЕГЭ на наблюдательность?

– Типа того, – усмехается он. – Ладно, идите домой. Сегодня вы здесь уже достаточно насмотрелись.

Мы с Олесей возвращаемся каждая в свой двор. На душе неспокойно, но в теле чувствуется обычная усталость. Такое странное сочетание: голова гудит от чужих голосов, ноги – от ходьбы по двору, а внутри, где-то глубоко, появляется ощущение, будто кто-то поставил галочку напротив строки «расследование начато».

Вхожу в дом, сразу чувствую, что он меня ждёт. На столе всё так же лежит моя тетрадь с «Домашним уставом». На подоконнике – веточка калины и ещё одна ягода, которая у меня уже была. Теперь их две.

– У вас там тоже пополнение? – шепчу.

Полосатый кот появляется из ниоткуда, запрыгивает на подоконник, обнюхивает ягоды и садится рядом, оборачиваясь в мою сторону.

Я сажусь за стол, открываю тетрадь. На чистой странице, куда я ещё не успела ничего написать, в правом верхнем углу кто-то карандашом вывел еле заметный круг. Неполный, с разрывом.

Такая же буква, как на столбе у сарая.

Карандаша я сегодня в руки не брала.

– Так, – говорю спокойно. – Это уже интереснее.

Я провожу пальцем по следу. Линия чуть шершавая, но настоящая, не воображаемая.

– Если вы, уважаемые предки, хотите вести со мной диалог через рисунки, давайте договоримся о правилах, – шепчу в пустоту. – Одно начертили – одну подсказку потом объясняете. Иначе я тут захожу с вашим участковым официально, и тогда всем будет весело.

В ответ за шкафом тихо стукает что-то тяжёлое. Дом тоже вступает в беседу.

Я записываю в тетрадь:

«Пункт седьмой. Тихий вечер может в любой момент стать громким. Не терять чувство юмора и ручку».

Ложусь позже, чем планировала. В голове всё ещё стоят лица Савельевых, веточка у порога их сарая и круглая неясная буква на столбе. Сон долго не идёт. Когда наконец начинает подступать, из глубины двора доносится едва слышный шёпот:

«Считай, кто остался должен…»

Я открываю глаза, смотрю в темноту и почему-то понимаю, что речь уже не только о деньгах и бумагах.

Это больше похоже на список, в который меня уже вписали.