Читать книгу Безмолвие на болотной - - Страница 2

Крик застрял в горле, подавленный ледяным приливом ясности. Бежать? Куда? Шаги внизу уже поднимались по лестнице. Тяжёлые, неумолимые. Топот сапог, который она читала секунду назад.

«Он спускается по лестнице.» Нет. Он поднимался. Дом менял сценарий, подстраивая его под нового «автора» – под неё.

Инстинкт кричал запереть дверь, но её взгляд упал на перо, лежавшее на столе. Стальное перо, остроконечное, как стилет. И чернильница, полная тёмной, почти чёрной жидкости.

Мысль родилась мгновенно, отчаянная и безумная. Если Дом подчиняется законам повествования, если он редактирует реальность… значит, ей нужен свой редакторский карандаш.

Она схватила перо. Оно было холодным и неожиданно тяжёлым в руке. Шаги на лестнице стали громче, ближе. До площадки второго этажа оставалось несколько ступеней.

Эланор с силой ткнула пером в чернильницу и, не раздумывая, нанесла на тот же лист, поверх расплывающихся слов Шарлотты, жирную, кривую линию. Она провела её по фразе «Он знает, что я здесь», стараясь зачеркнуть, вымарать, уничтожить.

– Нет! – прошипела она, и голос её сорвался на шёпот. – Он не знает! Он не придёт!

Чернила её пера впитывались в бумагу, но не сливались со старыми. Они легли поверх, яростные и современные. На мгновение ей показалось, что шаги замедлились, в них появилась неуверенность.

Сердце ёкнуло от слабой надежды. Она снова опустила перо в чернильницу и написала рядом, на чистом поле, дрожащей, но твёрдой рукой:

«Лестница пуста. В доме никого нет, кроме меня.»

Она отбросила перо и замерла, прислушиваясь.

Тишина.

Гулкая, оглушительная тишина, ворвавшаяся после навязчивого стука. Шаги прекратились. Словно кто-то нажал на паузу.

Эланор выдохнула, дрожь пробежала по всему телу – на смену адреналину приходило осознание. Это сработало. Она нашла слабое место. Она могла влиять.

Осторожно, крадучись, она подошла к двери и выглянула на площадку. Лестница была пуста. В полумраке холла внизу ничто не шевелилось.

Но победа была иллюзорной. Воздух сгустился, наполнившись новым, другим напряжением. Теперь это была не погоня, а затишье перед бурей. Заговорщицкая, зловещая тишина хищника, который переоценил добычу и теперь меняет тактику.

Она спустилась вниз, в гостиную, не выпуская из рук керосиновой лампы. Её взгляд упал на дневник Шарлотты, всё ещё лежавший на полу. Она подняла его, и страницы сами раскрылись на том месте, где был задан тот самый вопрос. Теперь под ним, её же почерком, была выведена новая фраза. Ответ.

«Она пытается править текст. Глупая. Чернила её страха – лучшие чернила для новой главы.»

Эланор с силой захлопнула дневник. Она поняла. Это была не победа, а первый ход в новой, более сложной партии. Она бросила Дому вызов, и он принял его.

Он больше не просто заставлял её играть роль Шарлотты. Теперь он писал историю специально для неё. Историю о писательнице, которая пытается переписать свою судьбу.

И главный вопрос был уже не в том, сбежит ли она, а в том, хватит ли у неё таланта и сил написать финал, в котором она останется жива.

Она посмотрела на темноту за окном. Ночь была в самом разгаре. А впереди её ждало ещё много-много пустых страниц.

Эланор не сомкнула глаз до рассвета. Она сидела, прислонившись спиной к камину, с дневником Шарлотты на коленях и пером, зажатым в потной ладони. Каждый шорох, каждый скрип старого дерева заставлял её вздрагивать и впиваться взглядом в темноту, ожидая нового послания, новой уловки. Но Дом, казалось, удовлетворился первой пробой пера. Он отступил, давая ей время осознать всю безнадёжность её положения. И это затишье было страшнее открытой угрозы.

С первыми лучами солнца, бледными и жидкими, пробивавшимися сквозь грязные стёкла, напряжение немного отпустило. Свет, пусть и обманчивый, принёс крупицу здравомыслия. Эланор заставила себя встать, размять затекшие конечности и принялась за чисто практические, земные дела. Нужно было принести вещи из машины, разобрать коробки, проверить, действительно ли есть вода.

Именно так она и оказалась в подвале.

Спуск был крутым, пахло землёй, плесенью и тем самым сладковатым запахом тления, который теперь она узнавала с первого вздоха. Она дёрнула за верёвку, и лампочка включилась – одинокая, без абажура, она висела под потолком, освещая клочок бетонного пола и груду старого хлама в углу. И тут её взгляд упал на стену.

Не на ту, где висели ржавые инструменты, а на противоположную. Она была чистой, почти стерильной. И на ней, ровно по центру, как картина в музее, висел тот самый топор.

Он был старинным, с длинной деревянной рукояткой и широким, отполированным до матового блеска лезвием. На нём не было ни пятнышка ржавчины. Он выглядел так, будто его только что положили после тщательной чистки.

«…он спрятал топор в сарае, и его лезвие до сих пор пахнет свежей сталью и обещанием.»

Слова из дневника Шарлотты прозвучали в памяти с оглушительной ясностью. Но Дом снова внёс правку. Не сарай. Подвал. Легкодоступное место. Соблазнительное предложение.

Эланор отступила на шаг, сердце снова застучало где-то в висках. Это была не случайность. Это был намёк. Соблазн. Возьми его, – шептала тишина. Заверши историю так, как оно должно было случиться. Стань главной героиней. Стань сильной.

Она сжала кулаки, чувствуя, как её пальцы сами собой тянутся к холодной рукоятке. Нет. Это ловушка. Это следующий сюжетный поворот, прописанный для неё.

Она резко развернулась и побежала наверх, захлопнув дверь в подвал с таким грохотом, что с полки в прихожей упала фарфоровая статуэтка – уродливая пастушка, оставшаяся от прежних хозяев. Она разбилась вдребезги. Эланор не стала её убирать.

К полудню, когда солнце наконец-то растопило утренний туман, она услышала скрип тормозов у своего дома. За окном она увидела пожилую женщину, вылезающую из старого, видавшего виды седана. Она несла керамическую миску, накрытую полотенцем.

Эланор замерла у окна, наблюдая. Женщина подошла к крыльцу, её лицо было испещрено морщинами, но выражало решимость. Это была та самая миссис Поттер из библиотеки.

Сердце Эланор ёкнуло. Контакт. Связь с внешним миром. Возможность услышать другой голос, кроме шепота стен и её собственных тревожных мыслей. Но вместе с этим пришла и осторожность. Риелтор боялся этого места. А эта женщина пришла сама.

Она открыла дверь, прежде чем та успела постучать.

– Миссис Поттер? – спросила Эланор, стараясь, чтобы голос звучал нормально.

Женщина слегка вздрогнула, но быстро оправилась. – Ага. Добрый день. Решила, раз новенькая, надо проявить гостеприимство. – Она протянула миску. – Тушёная говядина с картошкой. Не Божья благодать, конечно, но с голода не умрёте.

– Это очень мило, – сказала Эланор, беря миску.. Она была тяжёлой и тёплой. Настоящей. – Спасибо. Хотите войти?

Вопрос повис в воздухе. Миссис Поттер бросила быстрый, почти украдкой взгляд вглубь холла, и её лицо на мгновение исказилось чем-то неуловимым – не страхом, а скорее… знанием.

– Нет-нет, не буду отвлекать. Вижу, у вас дел по горло. – Она сделала паузу, собираясь с мыслями. – Слушайте, ребёнок… – Она снова посмотрела на Эланор, и теперь её взгляд был твёрдым и прямым. – Дом этот… он любит тишину. Но не ту, что от отсутствия звука. Он любит, когда тихо внутри. Когда не о чем думать. Вы понимаете?

Эланор почувствовала, как по спине пробежали мурашки. – Не совсем.

– Он питается историями, – старуха произнесла это просто, как констатацию погоды. – Чем ярче, чем трагичнее, тем вкуснее. Семья Грейс… у них была целая сага. А вы… вы одна. И вы писатель. Будьте осторожны со своими мыслями. Он их слышит.

Прежде чем Эланор успела что-то ответить, что-то спросить, миссис Поттер уже развернулась и засеменила к своей машине. Она уезжала так же быстро, как и появилась, оставив Эланор на пороге с миской тушёнки и с новым, ещё более жутким знанием.

Она не просто была персонажем. Она была едой. А её разум – кухней, где эта еда готовилась.

Вернувшись в гостиную, она поставила миску на камин. Аппетита не было. Она смотрела на разбитую фарфоровую пастушку. И тут её осенило.

Она подошла к письменному столу, который накануне вечером придвинула к окну, достала из коробки чистую пачку бумаги и свою дорогую, любимую перьевую ручку. Она не была стальным пером Дома. Это было её орудие.

Она устроилась поудобнее, сделала глубокий вдох и начала писать. Не попытку вырваться. Не мольбу о помощи. Она начала писать историю.

«Женщина по имени Эланор вошла в старый дом. Она была сильной. Она была умной. Она знала, что дом пытается её запугать. Но она не испугалась. Она осмотрелась, нашла сломанную вещь и починила её…»

Она описывала, как заклеивает разбитую статуэтку, как наводит порядок, как зажигает во всех комнатах свет – не керосиновые лампы, а воображаемые люстры, полные ярких, тёплых лампочек. Она писала о простых, бытовых, победоносных вещах. Она писала скучную, мирную, победную историю.

И по мере того как слова ложились на бумагу, в доме что-то менялось. Воздух становился менее спёртым. Давление, висевшее в нём с самого начала, чуть ослабло. Она дышала свободнее.

Она писала несколько часов, заполняя страницу за страницей этим бальзамом нормальности. И когда она наконец подняла глаза, то увидела, что та самая разбитая статуэтка всё ещё лежит в осколках. Дом не подчинился. Но он и не сопротивлялся. Он… наблюдал. Изучал её метод.

Она отложила ручку и потянулась. На мгновение ей показалось, что она нашла способ отгородиться.

А потом её взгляд упал на миску с тушёнкой, которую она так и не притронулась. На поверхности застывшего жира что-то проступило. Тёмные, жирные буквы, сложившиеся в короткую фразу, как будто кто-то водил по ней пальцем.

«Скучно.»

И в этот миг из угла комнаты, из самой густой тени, донёсся тихий, детский смешок.

Эланор медленно, очень медленно повернула голову.

В углу, прижавшись к стене, сидела маленькая девочка в платье, которое давно вышло из моды. В её руках была та самая кукла, что на старой фотографии.

Девочка подняла на Эланор свои огромные, пустые глаза.

– Моя мама тоже сначала пыталась писать счастливые истории, – тихо сказала Элис Грейс. – Но Дому они не понравились. Ему нужна драма.

Эланор не шевелилась, боясь, что любое движение спугнет видение. Девочка сидела, обхватив колени, и качала свою куклу. Её платье было чистым, но выцветшим, как на фотографии, которая висела внизу.

– Ты… ты Элис? – наконец выдохнула Эланор, и голос её прозвучал хрипло.

Девочка кивнула, не отводя пустого взгляда.– Он говорит, что твоя история может быть очень интересной. Гораздо интереснее маминой.

– Кто… Он?

– Дом, – просто ответила Элис, как если бы кто-то спросил, что такое дождь. – Он не любит, когда пишут счастливое. Ему скучно. Ему нужно, чтобы было страшно. Или грустно. Или чтобы кто-то кричал.

Она подняла куклу и посмотрела на неё.– Мама писала, как мы будем жить долго и счастливо. Как папа нас больше никогда не бросит. Как мы поедем к морю. Но это была неправда. Дом сделал так, чтобы всё было по-настоящему. Чтобы было… интереснее.

Эланор медленно, чтобы не спугнуть, опустилась на корточки, пытаясь сравняться с уровнем девочки.– Элис, а что случилось с твоей мамой? И с тобой?

Девочка покачала головой.– Не помню. Помню только, что было темно. И тихо. А потом… потом я стала частью истории. Как и ты.

– Я не хочу быть частью истории, – твёрдо сказала Эланор. – Я хочу уйти.

Элис впервые оторвала взгляд от куклы и посмотрела прямо на Эланор. В её глазах было не детское любопытство, а древняя, бездонная печаль.– Никто не уходит. Все остаются. Ты будешь здесь всегда. Как мама. Как я.

Она указала пальцем на листы, испещрённые писаниной Эланор.– Он уже начал. Он читает твои мысли. Твои страхи. Скоро он найдёт самую страшную и сделает её правдой.

Внезапно Элис нахмурилась, как будто прислушиваясь к чему-то, что было слышно только ей.– Мне пора. Он не любит, когда я много разговариваю с новыми. Ему не нравится, когда мы дружим.

– Подожди! – бросилась вперёд Эланор, но было поздно.

Девочка не исчезла в дымке. Она просто перестала быть. Одна секунда – она сидела в углу, а следующая – углу была пуст, если не считать пыли и теней.

Эланор осталась сидеть на полу, в тишине, которая снова стала гнетущей и внимательной. Слова Элис эхом отдавались в её сознании. «Он найдёт самую страшную и сделает её правдой.»

Она посмотрела на свои записи – на ту самую «скучную» историю о силе и порядке. Это была ложь. Попытка притвориться, что всё в порядке. Но Дом, как и Элис, видел насквозь. Он знал, какой страх гнездился в её душе. Страх, который привёл её сюда, в эту глушь, подальше от всего мира.

Она встала, подошла к окну и посмотрела на заходящее солнце. Лес вокруг дома поглощал последние лучи, становясь чёрной, безразличной стеной. Бежать? Но куда? И как? Машина могла не завестись. Дорога могла оказаться бесконечной. Дом не отпустил бы её так просто.

Она повернулась и взглянула на дневник Шарлотты, лежавший на камине. Затем на своё перо. И на чистые листы.

Слова миссис Поттер вспомнились с новой силой. «Будьте осторожны со своими мыслями. Он их слышит.»

Значит, нельзя думать о страхе. Нельзя давать ему пищу.

Но как не думать о том, что уже проникло в каждую клетку?

Эланор глубоко вдохнула и снова взяла свою перьевую ручку. Она отодвинула листы со «счастливой» историей и взяла чистый.

Она не будет писать о том, чего боится. Она не будет писать о том, чего хочет.

Она будет писать правду. Жёсткую, неудобную, без прикрас. Правду о том, что она здесь, в этом доме. Что она напугана. Что она в ловушке. Но что она наблюдает. И что она борется.

Она прикоснулась пером к бумаге и начала выводить первые слова новой главы – главы, которую Дом от неё не ждал.

«Она сидит одна в комнате, полной теней. Она знает, что за ней наблюдают. Она знает, что каждая её мысль – это кирпичик в стене, которую возводят вокруг неё. Но она также знает, что у неё есть оружие. Не перо, не чернила. А внимание. Она будет наблюдать за ним так же пристально, как он наблюдает за ней. Она будет изучать правила его игры. И она найдёт способ их обойти. Потому что она – не Шарлотта. У неё другая история.»

Она писала медленно, вдумчиво, не стараясь ни напугать, ни утешить. Она просто констатировала. Была ли это магия? Или просто психологический приём? Она не знала. Но по мере того как слова ложились на бумагу, панический страх отступал, уступая место холодной, собранной решимости.

Она закончила абзац и отложила ручку. За окном окончательно стемнело.

Тишина в доме снова изменилась. Теперь в ней читалось не терпеливое ожидание, а настороженность.

Дом понял. Игра усложнилась.

Тишина длилась недолго. Примерно через час Эланор почувствовала лёгкий, едва уловимый запах гари. Он исходил не из камина – тот был холоден и пуст. Он струился откуда-то из глубины дома, сладковатый и неприятный, как запах палёной шерсти или старых фотографий, брошенных в огонь.

Она встала, вооружившись керосиновой лампой, и пошла на поиски источника. Запах вёл её по коридору первого этажа, мимо запертых дверей, к самой дальней комнате – той, что, судя по плану, могла быть кладовой.

Дверь была приоткрыта. Из-под неё стелилась тонкая струйка дыма.

Эланор отодвинула дверь плечом. Комната была пуста, если не считать одного предмета, лежащего в центре деревянного пола. Это была её собственная записная книжка с набросками для новой книги – та самая, что она привезла с собой в надежде, что атмосфера дома вдохновит её. Тетрадь тлела. По её страницам ползали синеватые огоньки, но бумага не сгорала. Она лишь чернела и скручивалась по краям, испуская этот тошнотворный запах.

Она бросилась вперёд, чтобы потушить её, но остановилась в двух шагах. Это была очередная ловушка. Приманка. Она заставила себя внимательно посмотреть.

Тление было выборочным. Выгорели, почернели и стали хрупкими только те страницы, где она в прошлом, ещё до приезда сюда, пыталась набросать идеи для романа – банальные, штампованные сюжеты о призраках в старых домах, о безумных отшельниках, о семьях с тёмными секретами. Всё то, что Дом, без сомнения, считал непростительной банальностью, оскорблением своему величию.

А вот последние, свежие листы – те, на которых она всего час назад писала свою «правду», свою холодную констатацию фактов – были нетронуты. Они лежали поверх обугленных страниц, чистые и невредимые.

Послание было ясным: «Твои старые, дешёвые страхи мне неинтересны. Покажи мне настоящие. Или я сам их найду и сожгу твой прошлый, ничтожный мир.»

Эланор отступила, оставив тетрадь тлеть в центре комнаты. Она плотно прикрыла дверь, отсекая запах. Сердце бешено колотилось, но теперь это был не только страх, но и ярость. Холодная, сосредоточенная ярость учёного, у которого сожгли лабораторию.

Она вернулась в гостиную. Её взгляд упал на разбитую статуэтку пастушки. Осколки всё так же лежали на полу. Она подошла и подняла один, самый крупный, с частью фарфорового лица. Край был острым, как лезвие бритвы.

Она положила осколок на письменный стол, рядом с чистым листом бумаги. Это был не акт агрессии. Это был акт принятия. Принятия того, что её мир теперь здесь, и он состоит из острых краёв, тлеющей бумаги и призраков.

Она снова взяла перо. На этот раз она писала не о силе и не о правде. Она писала вопрос. Единственный, который сейчас имел значение.

«Чего ты хочешь от меня? Какую историю ты считаешь достойной? Покажи мне. Дай мне знак.»

Она отодвинула лист на середину стола, вложила в него перо и отступила назад, как оставляют подношение в храме. Она не была уверена, что это сработает. Это был прыжок в неизвестность.

Ответ пришёл почти мгновенно, но не на бумаге.

Керосиновая лампа на столе померкла, её свет съёжился до маленького, трепещущего оранжевого шарика, погрузив комнату в глубокие сумерки. В этом внезапном мраке стена напротив неё… пошевелилась.

Не тени на ней. Сама стена. Обои с викторианским узором заколыхались, как поверхность воды, и узор начал меняться. Цветы и завитки расползались, переплетались, образуя новые, чёткие изображения. Это была не одна картина, а несколько, сменяющих друг друга, как кадры на плёнке.

Сначала она увидела саму себя, сидящую за этим столом и пишущую. Но на стене её изображение было искажено, глаза полыхали паникой, рот был открыт в беззвучном крике.Затем – вид из окна на запертый гараж, где стояла её машина. Дверь гаража была завалена упавшим деревом.Потом – миссис Поттер, лежащая ничком на пороге своего дома, а её седан стоял с открытыми дверями, как будто она не успела из него выйти.И последнее – она сама, поднимающая тот самый топор в подвале. Её лицо на этом изображении было спокойным, решительным, почти прекрасным в своей ужасающей отрешённости.

Картины исчезли. Обои снова замерли в своём обычном, выцветшем виде. Свет лампы вспыхнул с прежней силой.

Эланор стояла, не в силах пошевелиться, её тело сковал ледяной ужас. Это не были просто угрозы. Это был синопсис. План. Сценарий, который Дом считал идеальным.

Он хотел отчаяния. Хотел изоляции. Хотел, чтобы она переступила черту и совершила необратимое. Он хотел не просто трагедии. Он хотел превратить её в монстра, в главную злодейку своей новой саги.

Она медленно выдохнула, и её взгляд упал на лист бумаги, на котором она только что писала свой вопрос. Чернила на нём всё ещё были влажными, но её почерк… её почерк изменился. Он стал угловатым, резким, почти незнакомым. И под её вопросом тем же чужим почерком был выведен ответ – единственное слово, которое заморозило кровь в её жилах.

«Всё.»

Слово «Всё» пылало на бумаге, казалось, прожигая её взгляд. Но что-то внутри Эланор уже сломалось и перестроилось. Чистый ужас кристаллизовался в нечто твёрдое и острое. Она не дрогнула, не отпрянула. Она подняла голову и окинула взглядом гостиную, этот нервный центр кошмара.

– Нет, – тихо, но чётко сказала она. – Не всё. Не отдам.

В ответ тишина сгустилась, стала вязкой, как смола. Воздух задрожал, и сладковатый запах тления сменился другим – влажной землёй, хвоей и чем-то ещё, настолько знакомым, что сердце сжалось от ноющей боли. Это был запас леса за домом её детства.

Стена напротив снова ожила. На этот раз обои не складывались в угрожающие образы будущего. Они превратились в окно – не настоящее, а нарисованное, но до жути реалистичное. За ним шелестели листвой берёзы, подёрнутые вечерней дымкой. И на фоне этого пейзажа стояла девочка. Девочка лет десяти, с тёмными, как у Эланор, волосами и её же глазами.

Лорен. Её младшая сестра.

Эланор ахнула, рука сама потянулась к стене. Это было невозможно. Лорен умерла двадцать лет назад. Сбита машиной, когда бежала за мячом на ту самую дорогу, что вилась за лесом.

– Лорен… – прошептала она, и голос её дрогнул.

Девочка на «окне» улыбнулась её улыбкой, помахала рукой, а потом развернулась и побежала вглубь леса, туда, где в реальности её ждала смерть.

– Нет! – крикнула Эланор. – Стой!

Она бросилась к стене, но картина исчезла, снова став безжизненными обоями. Однако запах хвои и влажной земли остался. И до слуха донёсся отдалённый, но чистый детский смех. Он доносился из-за двери, ведущей в кухню, а оттуда – в чёрный, как смоль, задний двор.

Дом нашёл её самую страшную историю. Не вымышленную, не придуманную для книг. Ту, что она десятилетиями хоронила в самом дальнем уголке памяти. Историю, которая заставила её замкнуться, уйти в писательство, бежать от реальности, пока она окончательно не сбежала сюда, в эту воплощённую нереальность.

И теперь он предлагал ей невозможное. Шанс. Шанс всё исправить. Догнать. Предупредить.

Она знала, что это ложь. Циничная, утончённая жестокость. Но её ноги сами понесли её к двери. Рука сама легла на холодную ручку.

«Он найдёт самую страшную и сделает её правдой.»

Слова Элис звучали в ушах. Он не просто показывал кошмар. Он предлагал его прожить. Сделать его сюжетом их новой общей саги – саги о сестре, которая пыталась спасти, но лишь погубила себя.

Эланор замерла на пороге, глядя в тёмный провал двери. За ним ждал не просто сад. Ждала ловушка, выстроенная из обломков её души.

Она сделала шаг назад.

– Нет, – повторила она, и в этот раз голос прозвучал твёрже. Она обращалась не к Дому, а к самой себе. К той части, что всё ещё готова была бежать за призраком. – Я не пойду.

Она повернулась спиной к двери и к призрачному смеху, и медленно, преодолевая каждым шагом невидимое сопротивление, пошла обратно к своему столу. Она подняла с пола свой дневник с опалёнными страницами и положила его перед собой. Затем взяла перо.

Она не писала. Она рисовала. Грубые, резкие линии. Дверь. И себя, стоящую к ней спиной. А под рисунком вывела всего три слова:

«Это не моя история.»

Она не предлагала Дому другую. Она просто отказывалась от его сценария. Это была не атака. Это была баррикада.

В ту же секунду детский смех за дверью превратился в яростный, пронзительный визг, полный такой ненависти, что стёкла в окнах задребезжали. Запах хвои сменился удушающей вонью гниения. Свет лампы погас, погрузив её в абсолютную, густую тьму, в которой было слышно только её собственное прерывистое дыхание и этот вселяющий ужас звук.

Но Эланор не пошевелилась. Она сидела в темноте, сжимая в руке осколок фарфоровой пастушки, чувствуя, как его острый край впивается в ладонь. Боль была якорем. Напоминанием о реальности, которую она должна была отстоять любой ценой.

Визг стих так же внезапно, как и начался. Тишина вернулась, но теперь она была другой – раненой, обозлённой. И бесконечно опасной.

Вторая глава подошла к концу. Битра была объявлена. Теперь Дом знал, что имеет дело не с испуганной женщиной, а с противником, который понял правила и был готов играть до конца. Начиналась третья глава – глава войны.