Читать книгу Три кашалота. В аномалиях древних капищ. Детектив-фэнтези. Книга 12 - - Страница 7

VII

Он бросил взгляд на бумагу, которую не дописал, но составление которой сейчас намерен был закончить. Он должен указать в ней на сведения, добытые в допросе с пристрастием от беглого раскольника, работавшего в заводской бухгалтерии, который ради облегчения своей участи уверял, что готов дать важные сведения. Он признался, а вернее, сам донес ради смягчения рабской участи, что был прежде знаком с бывшим майором Рюриковым из Белева-города. Тот скрывался от правосудия, но которого однажды вдруг узнал в лицо барон Гаврила Осетров и сильно удивился перемене внешности и духовному падению этого человека. Осетров был удивлен, что майор Рюриков жив, а не пропал без вести и не был убит в боях Северной войны, как им лично считалось ранее. И дабы поднять его на ноги, устроил около трех лет тому назад, до отъезда в восточные земли, ему директорство в мануфактуре с закупкой крестьян. И наладил его связь с купцом Иваном Дубровским с его суконным заводом в Глушково. А Дубровский-то, размышлял граф Широков, – сегодня возьми да и стань казнокрадом: не подал с прошлого двадцать второго годочка отчетов ни в Берг, ни в Мануфактур коллегии, что дало основание для строгой ревизии. И вот тут доноситель, беглый раскольник, сообщил, что Рюриков вдруг вернулся будто бы в военную службу, от радости бросил завод, сам тоже не отправил отчетов. Нет ли тут сговора между двумя компаньонами?.. Хотя трудно понять: при чем здесь суконная фабрика и рудное предприятие на землях, пожалованных императором Осетрову. Земли в курском крае обрели из рук кормильца не только рядовые «птенцы Петровы», а и такие его львы, как граф Шереметев, светлейший князь Меньшиков, а ранее гетман Мазепа, ставший предателем. И вот сей беглый «бухгалтер» указал на связь казаков из старых крепостей Обояни с горщиками, где плетутся раскольничьи сети: кто-то назвал Мазепу героем; другой там призвал учить тексты евангелий только по числам, переводя буквы в цифры и трактуя по ним и прошлое, и приход конца света, а третий добытое серебро и каменья стал числами переводить в чистое золото. К этим шахтам прииде, к тому же, и дворянин граф Томов, привезя от императора право скупать крестьян в производство и на закрепление беглых, не возвращая их прежним хозяевам. Это говорило о том, что Томов и теперь был в чести у двора, а замарай его грязью, может быть оскорблен и сам государь… Объясни-ка все это своему бестолковому племяннику!.. Но уже хорошо, что Осетров, того не желая, скупая в яицких и присибирских краях «китайское золото» для нужд государства, сам попал в денежную кабалу. И одним штрафом будет трудно отделаться! Отправит виновного в курские земли, да уж не в шахтах хозяйничать, а рыть сакральные лабиринты, без коих, твердит государь, не отстоять-де России родной державы. И дал числа сим подземным верстам, а их – легионы!.. Хотя, кто его знает, – размышлял далее граф, – этого Рюрикова: может, вовсе неслучайно оказался он рядом с теми, кто сопровождал Петра в граде Белеве и знал о романтическом увлечении царя его, Рюрикова, красавицей женой.

Узнав, что одним из владельцев курских земель стал Осетров, Рюриков, вспомнив о том, как барон служил Петру в том его романтическом увлечении, возможно, решил взять реванш, потребовать откупного, и вот напросился в помощники, владел горным заводом, а потом ждал случая, чтобы увидеть Томова и потребовать вернуть на военную службу, тот и помог, с него станется! И ведь знал, что император одобрил бы, чтобы не дать ему помереть с голоду где-нибудь под забором… Да-а, Томов лиса осторожная, не то что душа нараспашку Осетров, но Рюриков окрутил их обоих. И… – Граф чуть похолодел. Он представил, как однажды явится к Петру майор Рюриков и потребует иной компенсации!.. Графства! За сокрытие тайны и извлечение его супруги из небытия!.. А на ней, поди, хоть ей уже сорок пять, отчего ему вновь не жениться? Вдруг да примет, коль уж государь про нее и не помнит!..

Доносчик раскольник также сообщил, что Осетров, – как было нарочно подслушано, – содействовал в смягчении участи Рюрикова и в ином: заплатил карточный долг сына Ивана, вследствие чего он также был оправдан, отправлен на флот с освобождением от экзекуции фендрика – исполнять черновую обязанность, хотя был в звании младше мичмана с грошовым жалованьем. Но и тому был несказанно рад, что не пришлось вешать камень на шею, чтобы где-то да утопиться.

– Не-ет! – не время давать тому делу большого хода, еще, глядишь, и разжалобит царскую душу, а супруга по той истории велит поставить новый спектакль… Да и поставила бы, да кто ей позволит? Петр, конечно же, знает о сыне, и если и вытащил его с его отчимом из беды, то как раз и послав туда своих прежних доверенных Осетрова с Томовым!..

В эту страшную священную тайну его, графа Широкова, посвятил священник Памвон, кто был в Белеве-городе у молодого царя на побегушках, тогда еще тоже, кажется, шестнадцатилетний попович. И как важный свидетель, он теперь им, графом Широковым, направлен в Сибирскую крепость на протоиерейскую должность, с условием все уличать и через доверенных лиц слать письма в столицу.

Но мы пойдем еще дальше! Пусть Осетров пожелает посадить на трон другого царя, и вот вор Гаврила уже – заговорщик! И это в то время, когда к императору от восточных, башкирских и киргиз-кайсацких земель, уже и со среднего жуза, шлют письма о подданстве, для защиты всех южных татар от неких «китайских набегов», а кто-то предлагает своих дочерей выдать замуж за детей царской крови! Не-ет! Тайна, что вероятный наследник императора, Иван Рюриков, в чине лейтенанта существует, по-прежнему должна оставаться за семью печатями!.. Погодим!.. Когда надо, она всплывет в нужный час и в том месте, когда фитиль подаст пламя к запалу и выстрел из пушки, изо всех столичных орудий на острове, возвестит о новой императорской власти!.. Шлют также восточные беки, коназы и ханы письма с готовностью женить своих сыновей на дочерях царской династии. И для закрепления этой зависимости благополучия России от восточных земель доверил он, граф Широков, Памвону содержать в воспитании девочку, родители которой для нее, малютки, отныне могут навсегда так же быть неизвестными… Какой же родитель, зачав в себя не царскую кровь, желает чаду раскрыться, что отец или мать его – венценосцы?! А кто зачал свою кровь в венценосную, вообще должен язык проглотить. Иначе, как что, вмиг не сносить головы! С тем вот условием – навечно молчать – и остаются осчастливленные той царскою благосклонностью…

Василь Павлович долго еще ходил по своему домашнему, казалось, уже непомерно натопленному кабинету. Он и сам, как догадывался, мог знать слишком уж много. Ему стало жарко, и он несколько раз жадно выпивал принесенную ему холодную воду. Он знал о двух новорожденных, но был втянут в интригу только с одной. И боялся признаться себе: с какой из двух именно. Кроме него, графа Широкова, только три человека на всем белом свете знали, что девочку, в конце концов оказавшуюся у него, приняли от родов высокородной особы чуть ли не в царских покоях. Но даже сама Екатерина не желала давать повода судить другим, от кого был этот ребенок.

Василь Павлович усмехнулся, представив, что кабы матерью могла быть императрица, то могла ревниво гадать: от супруга Петра он или же любовника Монса?.. Но в любом случае Петр не мог не видеть случившегося. Допустим, допустим… Но тогда, если бы он имел метки Монса, после рождения девочки ей и пришлось избавиться от ребенка, сказав императору, что ребенок, как у них самих случалось не раз, умер ангелом; и вскоре тайно устроенные похороны неизвестного дитя, доставленного взамен живой дочери, в узком кругу доверенных людей вскоре успокоили двор… Но как бы там ни было, а забрала тогда это дитя первая жена его, Широкова, покойного брата, Алексия, что перед смертью передал дитя другой женщине. И родилось у него, Широкова, подозрение, как лишь узнал о той женщине и разглядел дитя ближе, что больше она похожа не на мать Екатерину, а на дочь ее Елизаветы…

– Все, все, хватит домыслов!.. Все это очень, очень рискованно, – уже почти прошептал Василь Павлович, невольно озираясь и подозревая даже только что принесенный новый стакан. – И все же, – с тайной злорадной усмешкой произнес он, – когда держишь в руках столь важную тайну, ощущаешь себя почти таким же могущественным, как сам император!..

– Но стоп! Стоп! – вновь прервал свои опасные измышления вместе с самохвальством Василь Павлович. – Грезы о власти и мечтания о немыслимом счастии – все это завтра, а теперь время вернуться к срочным делам… Итак, протоинквизитор просит срочно, уже сегодня же, предоставить выводы следствия для представления государю, отчего в Курске на копании каменного угля ночью угорели в натопленной им избе сто пятьдесят три человека? «Надо же, как сто пятьдесят три рыбы Христа из писания, которых нашел и со страху все пересчитал в полутьме Юрий, когда, поплутав в лабиринтах, вышел к пещере с дырой в потолке!» – вспомнил Широков. – Причем, из них угорели многие насмерть, а другие, по невозможности вернуться в пыльные шахты, остановили работы, взяли в руки по белому камню, облобызали их и все, как один, приняли веру Кореня Молоканова? В другой раз государь, может, и махнул бы рукой на такой непорядок, ибо чего не случается, но вот только что он дал строгий указ вскрывать угольные находки, и только что заявил о заботе прибавления людских ресурсов, ибо, – граф скосился на бумагу и пододвинул к себе, – «от рудокопных заводов и прилежного устроения оных земля богатеет и процветет, и пустые и бесплодные места многолюдством населятся». Вот те и процвели, вот те и населились. Чуть полтора ста человек не угрохали!..

Он с час внимательно изучал все доставленные улики и, прослеживая все цепочки, сделал вывод: виновен тот, кто уговорил истопников так закрыть в печах «вьюшки», чтобы угарный дым весь не вышел в дымоход, а именно солевары, работавшие возле рудника, до того платившие за лес углежогам, что, в свою очередь, принимали лес от дровосеков, которые сваливали им лес в кучи или складывали в ямы, обкладывая дерном и поджигая вплоть до почернения; так в солеварнях древесный уголь для топок достигал кондиции в течение считанных недель, и хотя это было дольше, чем получать готовый каменный уголь, но жар от нового угля слишком быстро испарял воду, а с нею и слой соли, что в итоге оказалось накладней. Вина солеваров усугублялась их неоднократным настойчивым ходатайством за дровосеков позволять им по-прежнему валить лес, а им, солеварам, по-прежнему варить соль. Истопник тоже указал на человека из солеварен. Подумав, Василь Павлович решил представить дело более сложным, присовокупил сюда в подозрение кузнецов из шахты Осетрова: они-де, работая в кузне с каменным углем, решили, что господь Христос вздумал испытать их силу и терпение, чтобы извести черной необходимостью при новом угле вместо прежнего использовать ручной поддув, и оттого пошли упования на Саваофа, «бога отца» и прочих высших духов общин замерзелого сектанта Кореня Молоканова, обетовавшего свою резиденцию в столице Санкт-Петербурге.

Кабы на этом граф тогда остановился, то, без сомнения, дело бы выгорело, и все бы на том порешили, да продолжили следствие на местном уровне – кому и какое понести наказание. Но Василь Павлович тут пережадничал и вписал сюда имя барона Брамсова, который сейчас вел тяжбу со своими же крепостными, которые нашли уголь на обрабатываемых полях да, ссылаясь на императорский указ, заявили право на его извлечение как хозяев. Брамсов, возможно, и был бы обезоружен, но крестьяне перехитрили себя же: вначале не пожелали рассказать о том никому, и завалили выход угольной крошки в полях жирно навозом, чтобы там не так уж чернело и не привлекало внимания. Однако у залежи перестарались, и навоза им не хватило. Брамсов что-то здесь заподозрил, либо затем кто-то сообщил из крестьян, а приехав на место, барон быстро осознал свою выгоду и сделал заявку. Заявка была оформлена по всем правилам, не подкопаться. Но именно тщательность в деле сокрытия своего своеволия и делало его уязвимым. Старание уже перешло свой предел, и граф вписал вывод: что сокрытие угольных мест, несмотря на указ, становится опасным поветрием, если такое имело место даже под самой столицей в поместье поставщика двору мясных товаров Холона Самаритянина. Не жалея и Холона, презиравшего фискал-коллегию, но однако ж отдавая отчет в особой упитанности его скота и отменных вкусовых качествах мяса, граф написал, что, не поставив его в известность, его скотники, пользуясь большим запасом навоза, унавозили открытую залежь глинистой извести, идущей на швы каменных кладок. И что, возможно, к указу бы добавить контроль, помимо фискального, и судом инквизиции. Так решил граф Широков и, сложив все документы в папку, отправил протоинквизитору. Тот же с ней приготовился пойти к императору…»