Читать книгу Лилии на могиле - - Страница 7

* * *

Стояла уже середина марта, начало новой учебной недели. На первой перемене Джун как обычно искала в дверях лицо мальчишки, то самое серьёзное, но ещё не обременённое грубыми чертами, знакомое вплоть до мелочей, начиная с больших тёмно-карих, но сияющих от радости глаз.

Но за все десять минут Хироюки так и не появился. Она посчитала, что у него возникли какие-то срочные дела. Но он не пришёл и на второй перемене тоже.

На совместном уроке физкультуры с классом 1-С Хиро в толпе она так же не разглядела. Его просто не было в этот день.

Когда ученики разных классов начали игру в волейбол, Джун подошла к сидящим на другом конце двора одноклассницам Хироюки:

– Извините, Нагаи сегодня так и не было в школе?

– Нет, его с самого утра нет. Странно, что даже ты не знаешь, – сказала девочка, бросив на неё неоднозначный взгляд.

Джун села на скамейку в стороне ото всех; в этот момент её образ уже красовался на экране чужого телефона. Она посмотрела вперёд, увидела прямо напротив себя парней, один из которых держал телефон так, будто что-то снимает, напряглась, отвела взгляд и постаралась сделать вид, словно ей всё равно.

Стоя сзади неё, парень тихо подкрался рукой к правой стороне её лица и потрогал локон волос. Когда они упали и коснулись шеи, Джун вздрогнула и в панике повернулась.

– У тебя такие мягкие волосы, очень красиво, – сказал Накамура.

– Тебе что-то нужно? – спросила она аккуратно.

– Хотел спросить: что ты делаешь сегодня после школы?

Он перешагнул скамейку и сел рядом. Джун отсела подальше.

– Какая тебе разница?

– Хотел пригласить тебя куда-нибудь. Что ты больше любишь: кино или поесть?

– Я с тобой никуда не пойду, понятно?

– Эй, ну ты чего? Какой-то у тебя сегодня вид хмурый. А, точно, сегодня же твоего дружка в школе нет. Удобный, скажи? Ты без него дрожишь, как осиновый лист.

– Оставь меня, пожалуйста. Ты же вроде понимаешь по-японски.

– Чего это ты меня прогоняешь, а? – наиграно-ласковым тоном спросил он.

Джун постаралась проигнорировать и просто уставилась на игру. Не получив ответа, Накамура разочарованно фыркнул и ушёл к своим друзьям, сидевшим напротив. Руки дрожать так и не перестали. Каждые несколько минут она краем глаза посматривала в их сторону. Они бурно, но тихо что-то обсуждали. Джун стало не по себе.

Тут звонок объявил начало большой перемены. Не успела Джун дойти до раздевалки, как один из прихвостней Накамуры намертво схватил её за руку и начал тянуть к себе, как какой-то канат. Она сопротивлялась как только могла, но безнадёжно скользила на месте. Плечо пробрала ноющая боль. Подбежал второй и взял её за другую руку, и вместе они притащили Джун в кладовку со спортивным инвентарём, небрежно бросив её на пол, как будто наказывая провинившуюся шавку.

– Вы совсем больные?! – закричала она на них со всей злостью.

На пороге появился Накамура, а шестёрки чуть прикрыли дверь, встав на шухере. Джун запаниковала ещё больше, и всё же решилась идти напролом – резко вскочила и побежала, надеясь улизнуть, растолкав их; но Накамура встал стеной, поймал и затащил обратно. Повалил на спину и, придерживая её коленом чуть выше живота, достал спрятанные в штанах швейные ножницы.

– Сейчас я планирую отрезать тебе твой поганый язык.

Он направил их остриём вниз в расправленном положении. Джун машинально перехватила руку и изо всех сил пыталась хотя бы отвести ножницы в сторону, но из-за разницы в силе рука соскользнула, и в одно мгновение лезвие прошлось по её предплечью. Джун вскрикнула от острой боли и заныла, из пореза струйкой полилась кровь. Накамура бросил ножницы на пол и было кинулся её душить, как Джун додумалась поднять колено и ударить его по яйцам.

– Ах ты… сука!

Пока он корчился, Джун выползла из-под него и почти убежала, чуть не приложив его дружков дверью, но те без особых усилий, посмеиваясь, дали подножку. Она снова упала. Немного крови размазалось о школьный паркет. От бессилия навернулись слёзы, по телу пошла дрожь. Накамура взял Джун за волосы и заставил подняться; от пронзившей боли она выпалила короткий громкий крик. Держа за волосы, он потащил её вниз. Джун судорожно перебирала ногами, хваталась за руку, стараясь быть ближе и облегчить тем самым страдания. Когда он в итоге привел её во двор, вокруг множество учеников присоединилось к наблюдению.

– Давай, Накагава, как договаривались. – Приказал Накамура.

Харада прокрутил вентиль от водяного шланга, а Накагава направил на неё довольно сильный напор ледяной воды. Джун рефлекторно дёрнулась, опустила глаза и зажала рану на руке.

– Как ты там в дневнике своём писала? «Половина школы – это конченые ублюдки без капли мозгов»?

– Хорошо, извини, – тихо сказала Джун, – я немного ошиблась. Вы не просто ублюдки, вы грёбаные животные.

– А?! Что ты там лепечешь?

– Что здесь, чёрт подери, происходит?! – на шум явился Исихара. – Накамура, мать твою, снова ты?! Совсем, что ли, страх потерял?!

– Исихара-сенсей?..

Джун посмотрела на него как на супергероя. Лицо Исихары скривилось в шоке и горечи, да так, что он был готов расплакаться сам.

– Боже, Танабэ… – Он несколько растерялся, но быстро сообразил, развязал с пояса кофту и накинул на неё. – Твоих рук дело, паршивец? – учитель обратился к Накамуре.

– Это не я! Я её и пальцем не тронул.

– Не смей прикидываться невинной овцой, ты меня понял? И все остальные, кто в этом замешан, имейте в виду – не успеете ничего сдать, как вылетите отсюда нахрен прямиком в детскую колонию, понятно?! Повторять не буду.

Голос Исихары донёсся эхом по всему двору и нагнал ужас на всех, кроме главного виновника.

– Не переживай, сейчас мы тебя подлатаем.

Обняв за плечи, он отвёл девушку в медпункт.

Джун усадили на кушетку, и медсестра перевязала ей руку:

– Ничего особо серьёзного, просто придётся делать перевязку в течение недели. Если сама не справишься, можешь приходить ко мне, я всё сделаю.

– Хорошо.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Исихара. – Я могу поговорить с твоим классным руководителем, чтобы ты пропустила занятия и отдохнула здесь. Хотя нет, я и так это сделаю.

– Всё в порядке, учитель. Правда. Спасибо вам.

– Тебе надо переодеться. Я принесу твои вещи.

– Я могу и сама.

– Нет уж, сиди здесь! Я и так за тебя переживаю. Слушай, – он сел перед ней на корточки, – я понимаю, это тяжело. Но что бы ни случилось, не смей с собой ничего делать, поняла меня?

Она смиренно кивнула.

– Вот и хорошо. Я скоро вернусь.

Исихара принёс ей из раздевалки её сумку и школьную форму. Джун переоделась и повесила сохнуть на подоконник спортивную одежду. До конца перемены она пообедала, после чего отдыхала до конца всех занятий.

Ближайшая дорога до дома вела через не очень людный, довольно тихий квартал со старыми пятиэтажками. Одна через него Джун старалась никогда не ходить, но в этот день ей хотелось побыстрее оказаться дома. Она ускорила шаг, чтобы поскорее пройти квартал, выйти на перекресток и перейти на улицу, где можно спрятаться в толпе вечно занятых людей.

Нами отправила дочери сообщение, предупредив, что просидит с подругой допоздна. Когда Джун дошла до поворота и отлипла от экрана, дорогу преградил Накамура Макото. Она чуть не шарахнулась и уронила телефон, но быстро подняла и дрожащими руками убрала в сумку. Сердце забилось так сильно, будто вот-вот убежит из груди, ей стало трудно дышать.

– Ты как, Танабэ? – спокойно спросил Накамура.

Он прочитал на её лице страх и бессилие и иронично ухмыльнулся. Джун от паники бросилась назад, но путь перекрыл Накагава, а Харада подошёл из переулка. Они окружили её, встав треугольником и прижали к стене. Бежать было некуда.

– Хватит уже играться, просто дайте мне уйти…

Она попыталась пройти через свободное пространство справа, но Накамура остановил её и заломил руки. Джун закричала, прося о помощи, а Накагава дал ей смачную пощёчину, чтобы заткнулась. Накамура закрыл ей рот рукой и повёл за старый заброшенный магазин, куда не выходило ни одно окно, не было даже камер, и где их никто не должен был услышать.

У неё не было сил сопротивляться, после произошедшего в школе она уже не видела в этом никакого смысла, отпор не дашь – поймают. Их было трое парней, а она одна хрупкая девушка, предельно уставшая и смирившаяся с хоть и жестокой, но будто бы неизменно уготованной судьбой.

Накамура отпустил и толкнул её вперед:

– На колени встань.

На лице застыла эмоция злобы, отвращения и непонимания. Сразу не слушаясь, Джун сделала словно машинальный шаг назад.

– На колени встань, я сказал.

Хоть и через силу, она смирно встала на колени. Накамура с безразличным видом стал медленно наматывать круги вокруг неё.

– Ну так что ты решил с ней делать? – спросил его Харада.

– Не знаю даже, – он сел перед ней, посмотрел в её недовольное лицо и взял за подбородок. – Я был бы не против лишиться девственности с полукровкой.

– Да пошёл ты на хрен, придурок! – крикнула Джун. – Я же ничего тебе не сделала, зачем ты так поступаешь?!

– Кто тебе слово давал, а?! – Накагава толкнул девушку ногой по плечу, повалив на четвереньки. Накамура присел рядом.

– Исихара меня из школы выгнать собрался, мразь, и всё из-за тебя. Думаешь легко отделаться?

– Хорош церемониться, – рявкнул Харада, – давайте её разденем. А там – как пойдёт.

Он потянул руки к матроске и почти коснулся груди, как Джун от паники дёрнулась и изо всей силы отбила его больным предплечьем от себя. Следом Накамура поднял её за плечи, и они все трое прижали Джун к стенке, заломив руки. Макото одной рукой полез под матроску и стал хищно нащупывать мягкую кожу и ткань лифчика, второй приподнял юбку и грубо схватился сначала за бедро, потом за ягодицу. Харада заткнул ей рот и сильно держал её притиснутую к стенке, не давая никаким образом брыкаться, а Накагава игриво просовывал руку сбоку под бельё:

– Не волнуйся, больно не будет. Может, даже понравится.

Несмотря на оскорбления от других девушек, Накамура поймал себя на мысли, что её тело более чем привлекательное; он не ожидал от себя, что желание просто отомстить может так легко обернуться животной похотью. Джун, уже почти задыхаясь, двинула ногой вбок прямо в живот Накагаве.

Макото эти брыкания выбесили; он резко повернул Джун к себе и схватил за шею. У неё перехватило и без того тяжёлое дыхание. Она с трудом набрала воздуха и дрожащим голосом сквозь страх выговорила:

– Чтоб вы сдохли, ублюдки.

Накамура отпустил её и дал пощёчину словно одеревенелой рукой. Джун держалась за правую сторону лица, которую пробрало тупой болью, из носа потекла кровь. Стресс напомнил о себе тошнотой и пульсирующей болью в голове.

– Повтори, сука.

Не зная что делать, он смотрел ей в глаза; они наполнились всеразрушающей ненавистью, но, казалось, всё ещё молили о пощаде. Он ощущал, будто этот взгляд пробирается к нему в душу и старается тормошить нечто, называемое совестью. «Ну и мерзость, сущая мерзость, да чем ты лучше меня, чёрт побери?» От помутневшего рассудка Накамура озверел. Он схватил её за волосы у виска и почти со всей дури чуть ли не впечатал в стену. На последней миллисекунде он будто хотел отозвать такой порыв, но Джун всё равно ударилась головой и с глухим громыханием, как труп, повалилась на землю. Все молча уставились.

– Блин, чувак, что ты наделал? – безразличным тоном спросил Харада. – Мало того, что со жмурами неинтересно, ты в конец уголовку на себя повесить решил?

«Накагава, мы уходим». – Предупредил он друга, что с подозрением уставился на девушку. Вместе они унесли ноги, не желая быть в худшем случае соучастниками вероятного убийства.

Макото упал на колени от шока и расселся на земле, как беспомощный ребёнок. «Как же так? Я не хотел… Как же так?..» – Вертелось у него в голове. «Почему ты заставила меня это сделать? Почему ВЫ заставили меня это сделать?!» Парня ломало от внутренних противоречий, он не мог шелохнуться, даже предполагая, что рано или поздно кто-то может пройти мимо. Он разглядел небольшое пятно крови, медленно вытекающее из раны и запаниковал. Взял её на руки и дошёл буквально двести метров до своей квартиры.

Матери, к его счастью, дома не оказалось. Накамура оставил Джун на своей кровати, на кухне собрал в маленький пакетик кубики льда, налил кастрюлю холодной воды, взял чистую тряпку и притащил всё это в комнату. Со всей своей аккуратностью протёр тряпкой кровь с лица и волос. Рана на виске оказалась небольшой. В завершении он ненадолго приложил к ней лёд.

Макото посмотрел на неё ещё раз и схватился за голову. От осознания своей вины накатывались слёзы, копошащиеся эмоции вырисовывали такие жалостливые гримасы, что, посмотри он на себя в зеркало, сам себя же и попустил бы со всей строгостью. Он решительно не понимал что ей сказать, когда она проснётся.

Убрав лёд, горе-спаситель решил прижаться ухом к её груди и послушать стук сердца. То издавало обычный спокойный, ритмичный звук, который, так или иначе, не мог в полной мере утешить Накамуру. «Хотя бы живая. И такая тёплая». Он потянулся дрожащей рукой к её колену и, мягко поглаживая бедро, приподнимал юбку; едва добравшись до белья, он перебрался к животу под матроской и пытался ластить его кончиками пальцев, но чем выше поднимался, тем сильнее дрожала рука. «Прекрати, прекрати, прекрати, остановись!.. – Говорил он себе. – Она ведь ничего тебе не сделала… Ну же, убери свои грязные руки». Накамура еле-еле пересилил свою жадность и откинулся обратно на стул. Тремор немного подуспокоился, словно наградив за крохи благоразумия. Однако виновник расстегнул ширинку и додумался удовлетворить себя сам. Лишь бы мать не увидела, подумал он.

Едва ли его мать волновало, что сына могут выгнать из школы накануне выпуска. Едва ли вообще её волновала жизнь собственного ребёнка. Каждый раз она то и дело платила за детский сад, за обучение в школе, за занятия в музыкальной школе, кормила и одевала, хоть временами и худо, но прочие детали воспитания ей были неведомы. Отец Накамуры Макото, некая крупная шишка, якобы начинающий перспективный бизнесмен, бросил девушку почти сразу после того, как узнал о беременности. Оставил символическую сумму на её счету на первое время и переехал в Америку. Родственники отговаривали её от аборта, и когда она передумала, было уже поздно.

После жила на часть от пенсии родителей и пособии по безработице, с образованием в девять классов ей не могли предложить работу с более-менее приличной зарплатой, из-за чего пришлось буквально гнить в семейном цветочном магазине, оставив ребёнка на бабушку с дедушкой. Она работала практически без выходных. И работа ей настолько осточертела, что выработала нетерпимость к цветам не только в качестве подарка. Всякий раз, когда мужчины приходили на свидания с цветами, она выбрасывала букет в ближайшую к дому мусорку.

Она водила всех мужчин к себе домой и со всеми без разбора делила свою постель. Чем лучше Макото понимал, что на самом деле происходит, тем противнее ему становилось жить с ней в одной квартире.

Вскоре Макото стал незаметно проявлять признаки испорченности – к примеру, нашёл утешение в препарировании домашних животных. Хомяки, крысы, морские свинки и прочая домашняя живность становилась ему материалом для изучения нечто нового и простой моральной разгрузкой. Макото включал на старом проигрывателе единственную, купленную матерью, пластинку с полюбившейся за много лет записью одной из сонат Бетховена, слушал с минуту, и ритм мелодии приподнимал его настроение, после чего приступал к расчленению, а потом и к вскрытию внутренностей. Несмотря на то, что мама почти никогда не заходила в его комнату, Макото никогда не занимался этим, когда она была дома, лишь бы она не учуяла запах мертвечины. Минимум за час до её прихода прыскал по всей квартире освежителем воздуха и открывал все окна. Обманывал, что зверюшки умирали от голода, так как Макото забывал их кормить. Последним и самым дорогим подопытным зверьком стала взятая с улицы кошка, совсем ещё котёнок, на смерть которой он соврал, будто она убежала. Маме, само собой, надоело тратить деньги на животных, которых ребёнок был не в силах обхаживать, и больше никогда их не дарила.

В итоге в десять лет Макото пристрастился к еде. Когда порций, приготовленных матерью, стало не хватать для удовлетворения, ему самому пришлось научиться готовить. За малое время он стремительно увеличился в размерах, отрастил щёки, отчего перестал смотреться в зеркало. В школе стали всё чаще обзывать жирным, с лёгкостью провоцируя Макото на физическую агрессию. Он всегда дрался так, что не оставлял никого хотя бы без синяка. Но ему настолько осточертело такое отношение, что он нашёл в себе силы и перестал есть совсем. Даже вернувшись в форму, он всё равно продолжил ненавидеть зеркала.

За всё время кандидатов на роль отчима приходило человек не меньше десяти, и с каждым его мать устраивала «семейный ужин», после которого Макото должен был решить, понравился ли ему тот или иной мужчина. Она постоянно красилась довольно ярко и вызывающе одевалась, пытаясь искать мужчин побогаче и не шибко принципиальных по жизни, вела себя кокетливо и вежливо, то был весь её образ. Как Макото учится и с кем он общается, она и знать не хотела.

Как и, скорее всего, никогда не узнает, что превратила собственного сына в монстра.

Работа рукой позволила дрожи отступить почти полностью, и он продолжил просто смотреть на бедную девчушку. Через полчаса с небольшим Джун начала приходить в сознание, а когда проснулась, испугалась обстановки вокруг себя, резко раскрыла глаза и увидела рядом сидящего Накамуру. Он повернулся к ней и с облегчением вздохнул.

– Слава богу, Танабэ, наконец-то очнулась, я испугался.

Джун перекосило от недавних воспоминаний, и она машинально забилась в угол, не сводя с Накамуры глаз.

– Эй, всё в порядке? Ты как себя чувствуешь? Голова не болит?

Она не отвечала, панически следя за каждым его движением.

– Сразу скажу: я не хотел, правда. Я сорвался. Прости меня, слышишь? Хочешь, я принесу тебе попить?

Снова не дождавшись ответа, Макото ушёл на кухню. Пока искал из горы грязной посуды хоть одну приличную кружку или стакан, Джун в темпе сообразила, что надо уходить. Быстро и тихо нашла очки на письменном столе, так же шустро нашла и надела через голову сумку и стала думать как сбежать. Ей повезло – квартира находилась на первом этаже. Встав на стол коленями, она с небольшим трудом открыла окно, села на подоконник и осторожно, свесив ноги, выпрыгнула из окна на улицу, после чего побежала со всей скорости в сторону злополучного перекрёстка на светофоре. Накамура даже не успел крикнуть ей вслед.

Она мчалась не оборачиваясь и быстрее, чем когда-либо. Неслась со всех ног, стараясь не упасть. На уже людной улице она несколько раз столкнулась с кем-то, а кого-то смогла аккуратно обойти. Остановилась возле перехода, посмотрела на светофор, и вдруг одолело головокружение. Джун перешла дорогу и присела на корточки у стены магазина. Делая такие передышки, она кое-как добралась до дома и только-только разувшись, свалилась от усталости едва минув прихожую.

Через некоторое время она проснулась от чувства тошноты. Напряжение, которое Джун всегда воспринимала за своеобразный сигнал, отдало в голову, и она с закрытым ртом поплелась в туалет. С большим трудом она дошла до дивана и уснула на нём, как на подушке.

Придя домой и увидев впервые такую картину, Нами тряхнула дочь и, не получив реакции, сразу запаниковала. У Джун кое-как получилось проснуться и промямлить ей, что упала с лестницы и стукнулась головой. Нами тут же вызвала скорую.

На следующий день Джун хоть и стало лучше, но пришлось пройти обследование, выявившее в итоге лёгкое сотрясение. Врач прописал ей несколько дней постельного режима, и Нами сообщила о больничном её классному руководителю.

Хироюки тоже пришлось соврать о падении с лестницы. Один раз ему удалось навестить Джун, посидеть с ней добрую пару часов и рассказать глупую причину, по которой он пропустил тот день в школе – не смог уснуть, рисовал допоздна и в конечном итоге просто проспал до обеда прямо за столом, а Кену, как единственному человеку, которому было не всё равно, впервые не пришло в голову разбудить. Джун на такую мелочь не обиделась, но в следующие разы предпочла не звать Хиро к себе в гости, так как хотела побыть одна.

Дни постельного режима проходили однообразно – Джун могла плотно поесть буквально один раз за день, выхлебать полтора литра чая и посмотреть по меньшей мере три фильма, вставая с кровати только в туалет, а в конце дня в душ. Она даже вспомнила, как в детстве действительно упала с крыльца школы; ощущения оказались знакомыми, хоть тогда она и не пыталась после этого куда-то со всех ног бежать.

В каком-то смысле Джун даже жалела, что после травмы остались воспоминания о произошедшем; они были невообразимо свежи и против воли захламляли голову. Коварная змея в обличье чувства вины намертво пригрелась у неё на плечах, пусть умом Джун и понимала, что её вины здесь нет, Накамура обязательно злодей и его стоило бы сдать с потрохами. «Да с чего бы я обязана терпеть это дерьмо?» Красное зарёванное лицо в зеркале как будто приобрело обременяющие взрослые черты; она уже не видела себя маленькой и милой, симпатичной девочкой, казалось, что меланхолия её только уродует, и множество высыпаний, как награда от генетической лотереи, это только усугубляло.

Ей, очевидно, хотелось поддержки, но в то же время и хотелось отстраниться от всех, прекратить наконец доставлять другим людям хлопоты и вызывать у них ненависть к себе. Никому не хотелось рассказывать правду. Маме тоже. Даже если бы она узнала, её расспросы и суета только утомили бы Джун. Мама, как и все, должна была оставаться в стороне да в неведении, поскольку не было уверенности, что её не осудят на пустом месте.

Во второй день пришёл навестить Исихара. Он заявился в своём обычном школьном образе, в брюках и рубашке с закатанными рукавами и дорогого вида портфелем. Джун не удивило такое его внимание к её проблеме. Казалось, он ей даже ближе, чем мать. Он относился к ней достаточно трепетно, словно понимал как никто другой, а после последнего инцидента и вовсе не желал обделять вниманием.

Исихара поставил портфель на письменный стол и сел перед Джун:

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он с заботливой улыбкой.

– Гораздо лучше. Можно хоть немного отдохнуть от учёбы.

– Ну и хорошо, приятно знать, что с тобой всё в порядке. Я, когда услышал про сотрясение, сильно перепугался.

– Спасибо, что волнуетесь. Я так понимаю, мне опять придётся нагонять математику?

– Да будет тебе, ты пропустила всего пару уроков. Но раз уж на то пошло, – он достал из сумки толстую тетрадь с темами, на которую всегда ориентировался во время занятий, – может, хочешь попробовать порешать уравнения?

– Шутите? – бодро заметила Джун.

– Ну конечно, шучу. Как вернёшься, продолжим дополнительные в прежнем режиме.

Исихара вернул тетрадь обратно и стал крутиться в кресле, рассматривая комнату. Остановившись взглядом на письменном столе, рассмотрел «рабочее место» вдоль и поперёк.

– «The Yellow Monkey», «Balzac»… Не ожидал, что ты слушаешь такую музыку. А вот книг толком нет.

– За чтением я больше всего времени провожу в школе. Максимум – возьму одну на дом, если большая.

– А в книгах у тебя необычные вкусы есть?

– Ну… В книжных магазинах я иногда заглядываюсь на Рю Мураками. Но такое мне нескоро продадут.

– Интересно, конечно… – Учитель выпалил растерянную улыбку. – Танабэ, я спросить хотел. К тебе тогда после школы точно никто не приставал?

– Почему вы спрашиваете? – выдав себя, спросила Джун.

– Потому что чувствую, что-то не так здесь. Я же говорил тебе, не покрывай обидчиков. Честно давай, кто это сделал? Это Накамура, так ведь?

Она неловко подмяла нижнюю губу. Исихара вздохнул:

– Я понял. Можешь хотя бы сказать, что именно он сделал?

– Ударил об стену… – Сказала она тихо, задумчиво кивая головой. – Накагава и Харада тогда были с ним. Приставали.

– А как именно не расскажешь?

– Примерно так же, как тот пацан в прошлом году.

– Ты молодец, что решила рассказать. Вот увидишь, я не позволю им досидеть до выпускного.

– Снова хотите поиграть в «нечто свыше»? Вам не учителем, а судьёй надо было быть.

– Был бы я судьёй, у тебя не было бы такого хорошего учителя по математике.

Джун иронично усмехнулась, ничего не ответив. Как с языка снял.

– Ладно, дальше мучить не буду. Не волнуйся, скоро всё наладится, – он подбадривающе похлопал её по плечу. – Выздоравливай.

Исихара ушёл, выключив за собой свет. Джун легла на бок и зарылась в одеяло.

Все эти неприятные годы должны были закончиться буквально через пару недель, но сил на оставшиеся две недели будто не осталось. Впрочем-то, она вполне могла найти силы снова встать с утра и как обычно собраться в школу. Однако она ничего не видела дальше этих двух недель, не могла даже приблизительно представить, и это пугало.

Утром Джун машинально проснулась за несколько секунд до противно пищащего будильника и неохотно вылезла из-под уютного одеяла. Голова потяжелела, перед глазами на мгновение встала темень. Джун смахнула с лица навернувшиеся от ночного кошмара слёзы и начала новый день, ничем не отличающийся от других.

Времени на собирание себя в кучу было предостаточно, но оно безжалостно утекало через нежелание появляться в школе. Она кое-как провела все нужные ритуалы и так же, еле перешагивая через себя, вышла на улицу.

По началу перемены она не стала как всегда засматриваться в двери, а сразу разлеглась на парте, тело до сих пор ломило от усталости. Подошедший как обычно Хироюки не стал звать её или подходить, а просто ушёл. От такой отстранённости ему стало не по себе. Внутренним чутьём он понимал, что она скрывает далеко не самые приятные детали прошедшего дня, однако не хотел излишне навязываться.

В стороне третьеклассницы сплетничали, что Накамуру Макото хотят выгнать из школы прямо накануне итоговых экзаменов из-за накопившихся в приличном количестве хулиганских проступков. Исихара прямо горел идеей добиться справедливости: собрал все копии докладных за два года и каждой чуть ли не тыкал в нос директору, отстаивая мнение, что хотя бы таким образом провинившегося стоит наказать. Он около часа капал начальнику на мозги, и тот всё же накатал приказ на отчисление Накамуры из школы, позвонил его маме и попросил прийти. Директор недоумевал: в голосе матери не было ни удивления, ни злости, она вежливо и покорно приняла такое обстоятельство. Когда она пришла, в кабинет также привели Макото. Он молча стоял в стороне с руками в карманах брюк и смотрел исподлобья, нахмурив брови. Окружающие читали на его лице только лёгкое недовольство, но с каждым вздохом он укрощал желание сорваться на мать и спросить её: «Какого чёрта ты делаешь? Хоть бы отговорить попыталась». Женщина без каких-либо возражений выслушала предысторию Исихары, само умозаключение и подписала предоставленные бумаги. Эмоций она не показывала ни лицом, ни жестами, а в голове только быстро прикинула, в какую ближайшую школу можно будет отдать сына, чтобы тот всё же закончил девятый класс.

Мать отправили домой, а Макото сказали собрать личные вещи.

Накамура резко и со злобой распахнул дверь в класс прямо во время дежурства. Веселящиеся до этого ученики притихли до гробовой тишины. Когда Макото стал собирать с нижней полки парты старые тетради, что могли пригодиться, некоторые одноклассники смотрели на него с жалостью, зная об отчислении. Накамура подошёл к своему шкафчику со спортивной обувью. Одна из девочек нарушила тишину:

– Накамура-кун, так это правда, тебя исключают?

Ничего не ответив, он положил кроссовки в пакет и вышел из класса. Девушка вышла вслед за ним:

– Накамура-кун! Подожди! – она остановила его и запуталась в словах. – Это… Я надеюсь, мы и дальше будем общаться, а? – она неловко засмеялась. – Скажи, несправедливо?! Ты ведь ничего такого не сделал. А Исихара, наверно, как всегда упёртый, даже слушать не стал твою маму, чтобы ты остался, да?

– Танака, – повернулся он к ней, – передай классу, что всех, кто продолжит издеваться над Танабэ, ждёт то же самое.

Макото пошёл по коридору до противоположного крыла.

Вспомнив лицо ненавистной одноклассницы, Танака с пренебрежением цокнула языком.

Накамура зашёл в кладовую музыкального клуба, чтобы забрать последнюю вещь. Он отыскал лежавший на уровне его глаз чёрный чехол с приклеенной бумажкой, на которой была написана его фамилия, имя и класс, отложил в сторону пакет и достал чехол с полки; в голову сразу ударили воспоминания о соревнованиях среди младшеклассников, постоянно затекающей и натёртой шее, мозолях и огрубевшей коже на пальцах, как о единственной радости его не радостного детства. Макото снял через голову сумку, расстегнул чехол и достал довольно старую, но прилично выглядящую лакированную скрипку и смычок; медленно приложил к шее, проигрывая в голове старую мелодию, услышанную однажды в каком-то сериале по телевизору. Присел на первый стул под боком и заиграл, по привычке слишком сильно давя на струны. Протяжные высокие ноты с вибрато создавали атмосферу некоего безумия, низкие подчёркивали горечь и безысходность; небрежностью и фальшью звучания в некоторых местах он словно выражал ненависть к себе и противоречия мыслей и поступков.

Проходя мимо, Джун услышала музыку, мотив которой был ей ужасно знаком. Она пришла на звук к порогу комнаты и несколько удивилась, увидев Накамуру; несмотря на всю неприязнь к нему, она смогла рассмотреть в профиле его лица не наигранную печаль по нахмуренным бровям и поджатым от раздражения губам. Не то чтобы Джун была столь проницательна, но его вид идеально гармонировал с тем, что он играл.

Накамура выдал глухой конец, обессиленно скользнув смычком. Джун вдруг стала хлопать в несколько глумливой манере, чем напугала парня.

– Не думала, что ты умеешь играть на таком утончённом инструменте, как скрипка. Вышло очень красиво.

– Ты так издеваешься сейчас?

– Не-а, я просто сама люблю музыку. У тебя правда неплохо получается.

– И на том спасибо, – Накамура стал складывать инструмент обратно в чехол. – Слушай, ты это, извини. Ты тогда убежала, я даже сказать ничего не успел толком. Ты побегу через окно из фильмов научилась?

– Просто повезло, что ты живёшь на первом этаже. – Иронично выронила Джун, скрестив руки на груди и облокотившись на наличник. – Конечно, если бы не повезло, пришлось бы бежать напролом через входную дверь, надеясь смачно пришибить перед этим насильника.

– Пока ты была у меня, я тебя и пальцем не тронул, так что завались.

– Да откуда ж мне знать? Я, например, уверена, что ты лукавишь.

– Да кем ты себя возомнила? Даже если так, скажи спасибо, что я одумался прежде, чем трахнуть тебя, дура. – Всё с той же злостью, но смиренно вырвалось у него.

– О да, премного благодарна вам, господин, за ваше великодушие, – Джун продолжала ехидничать, словно потеряла последние крохи страха. – Даже удивительно слышать от тебя извинения. Я думала, ты таких слов вообще не знаешь.

– Думаешь, меня никогда не травили? – Накамура подошёл ближе. – Я хоть и мразь, но не тупой. До меня никому и никогда не было дела, у меня нет ни родителей, ни друзей. Если не я, то меня. Прикинь, иногда приходится выпендриваться, чтобы тебя уважали.

– И ты явно выбрал не лучший путь для этого.

– Ты лишь попалась под руку, травлю начал не я.

– Какая разница, кто её начал, если ты осознанно её поддержал? Сам же говоришь, что не тупой.

– До чего же ты противная. – Накамура сел на стул к Джун спиной, смягчившись в лице. – Танабэ. Вот ты веришь, что я способен стать нормальным человеком?

– Как знать. Ты выглядишь так, будто осознаёшь свои недостатки. Вон, даже извиняться научился.

– Просто, увидев меня, ты не ушла, а заговорила. То ли ты мазохистка, то ли… Мне начало казаться, будто ты была бы не против меня понять.

– Даже если я способна, то не обязана. – Джун встала боком и почти не смотрела на него. – Я не отказываюсь от своих оскорблений в твою сторону, но ты прав. В каком-то смысле мне жаль тебя. Именно жаль. Коль не исправишься, желаю тебе гореть в аду.

– Как мило с твоей стороны. Так это… Ты простишь меня?

– А ты в бога веришь?

– Ну да… – Ответил он, ожидая подвоха.

– Бог простит.

Джун развернулась и вышла за порог. Накамура ухмыльнулся, почти засмеявшись, накинул чехол на плечо и собрался уходить.

– Танабэ? – окликнул он её в коридоре.

– А? – Джун обернулась с надменно-жалостливым выражением лица. Но Макото тут же понял неуместность того, что хотел сказать.

– Да нет, ничего. Удачно сдать экзамены. Бывай.

Хироюки сидел в углу клубной комнаты, склонившись над листком бумаги и, чтобы успокоиться, кропотливо рисовал что-то наподобие странички из манги, в центре которой красовался образ полюбившейся ему девушки. На рисунке она стояла босиком возле морского берега в немного старомодном летнем платье до колен, похожем на пляжное, и придерживала плетёную шляпу. На нижнем маленьком горизонтальном фрейме Хиро рисовал крупным планом глаза, пытаясь парой единственных карандашей добавить им должной глубины и деталей.

Выдавив из механического карандаша новую порцию грифеля и заточив его на отдельной бумаге, он принялся выводить яркий контур поверх наброска. Второгодка, собравшаяся уходить, нарушила тишину своим прощанием. В кабинете, кроме Хироюки и его одноклассницы никого больше не осталось. Он почувствовал надвигающееся одиночество и, не думая, слишком сильным нажатием сломал недавно выдавленный тонкий грифель.

Хиро нервно сложил листы в папку, собрал вещи и тоже ушёл.

С остатками надежды он спустился на второй этаж и заглянул в кабинет с креативной вывеской «Литературный клуб». Джун сидела совсем одна в комнате и читала маленькую книжку в мягком переплёте, на столе перед ней покоилась записная книжка. Хиро с минуту не мог решиться вторгнуться в идеальную для неё обстановку отдыха, пока Джун не оторвалась от книги. Они встретились неловкими взглядами.

Хироюки почувствовал себя загнанным в тупик и наконец поздоровался:

– Привет, не помешаю? Всего несколько дней не виделись, а кажется будто целую вечность. Пойдём домой вместе?

Действительно, несколько молчаливых дней казались вечностью. Присутствие Хиро и его бодрый голос согрели замёрзшую от ужасных событий душу. И от очередной мысли об отъезде у Джун от слёз потеплели глаза. Она зажмурилась и хотела было взять Хиро за руку, но не решилась.

– Я слышал, Накамуру всё-таки отчислили сегодня.

– Да. Поделом ему.

– Честно, мне всё это время было тревожно. Он ведь наверняка тебя сильно обидел, раз уж у Исихары лопнуло терпение.

Его любопытство встало у Джун комом в горле:

– Ничего особенного, Накамура уже давно заслуживал этого.

– И всё же, что произошло?

Когда Хироюки ждал ответа, Джун принципиально молчала.

– Почему ты не хочешь говорить?

– Было и было. Не хочу ни вспоминать, ни говорить об этом, так понятнее? – недовольно высказала она.

– Снова ты всё на свои плечи взваливаешь…

– Это не твои проблемы.

Не ответ, а прямо-таки ножом по сердцу – Хиро провожал подругу домой уже молча. Недовольство из-за расспросов было видно без всякой проницательности.

– Извини, – сказал он напоследок. – Просто мне казалось, что мы можем доверить друг другу что угодно. Да, я не принц на белом коне и даже не мать Тереза. Но хотя бы поддержать я могу?

Хироюки сказал это с такой обидой, что у Джун защемило в груди; ею тут же овладело чувство вины и желание оправдаться, голос едва не задрожал:

– Правда, Хиро, это не самая приятная история. Но я ведь жива и здорова, так? Я не хочу, чтобы ты, не дай бог, винил себя или пошёл избивать обидчиков. Даже если мы честны друг с другом, всегда будут вещи, о которых лучше не знать. Тебе ничего это не даст.

Хироюки всё так же расстроено смотрел на неё.

– Прости меня, – через стыд выдавила она и засмеялась. – Вот такая я вредная. Вредная, скажи?

– Невыносимая вредина. – Поняв, что она хочет закрыть тему на доброй ноте, Хиро улыбнулся в ответ и дал ей невесомый щелбан.