Читать книгу Чрез века - - Страница 3

Первый вздох для ребёнка прекрасен, он говорит о том, что дитя живо, оно родилось, не умерло в родовых путях, не запуталось в пуповине на выходе. Щёки розовеют не сразу, сперва маленькому комочку следует привыкнуть, что мир снаружи матери такой большой и не заканчивается в её чреве. Обычно рождение радостно, первые дни оно ликованием отзывается в сердцах родителей, а если ребёнок не издох сразу, то абсолютно прекрасно. А вот потом, когда первый глоток счастья проходит, можно и вспомнить, что скорее всего ребёнок не переживёт первый год, дальше придёт мысль о том, что если и сможет выжить, если Господь смилостивится и позволит добраться дитю до совершеннолетия, а точнее шестнадцати годов от роду, то вскоре ребёнка одолеет тяжкое бремя жизни в неблагоприятной среде. Может быть родители бы и не желали обрекать ребёнка на такие муки, но как по-другому, избежать рождения детей невозможно, если хочешь удовлетворять похоть, а препятствовать инстинктам уж совсем невозможно, так и получается – жизнь не становится легче, а дети продолжают рождаться на свет, и великая благодать, если они появляются, не забирая жизнь матери, которая их рожает в болезненных потугах.

Нес родилась на исходе долгой зимы, высосав свою мать до последней капли. Она выбралась из чрева измождённой и слабой, не дышала несколько минут, пока повитуха не извлекла из горла комок слизи и не отбросила его на земляной пол. Дитя смогло задышать, стало наливаться кровью, и тельце, которое минуту назад казалось отошло в мир иной, обрело второе рождение. Девочку положили на грудь матери, и она начала жадно сосать, вцепляясь дёснами, издирая сосок до крови, пытаясь добраться до малых капель молока, едва выходивших наружу, не оставляя ничего на пропитание двум старшим погодкам-братьям, которые лежали в углу и почти не плакали, хранили силы. Они бы и были рады заголосить, но даже годовалые дети в жестокие, голодные дни способны понять – хочешь выжить, меньше шевелись, так шансов больше.

Вскоре после того, как Нес родилась, мать забеременела снова, но ребенок, который с таким трудом выносился почти до окончания срока, умер во чреве на исходе тридцать четвёртой недели, он просто перестал шевелиться, а потом, отозвавшись на молитвы, вышел, не стал гнить внутри матери, дав ей ещё пару лет жизни. Как ни печально, женщина всё равно умерла, но не от родов, а подхватив лихорадку. Она кашляла ужасающе долго, два месяца сражалась, но сдалась и умерла, не приходя в сознание, забрав с собой напоследок очередного малыша, который, к облегчению отца, не успел выбраться наружу. Посчитав это событие благостным знаком, он, на несколько лет, взял обет не брать новой жены, оплакивать прошлую и растить троих детей, которые почему-то не собирались умирать. Так они и держались, Нес росла, ей было пять лет, а братьям шесть и семь соответственно, урожая было мало, его с трудом хватало. Налоги росли, постоянство, с которым отнимались, запасы поражало, но крестьяне плодились и заполняли города, рождаемость превышала смертность, количество людей обгоняло продовольствие, и голод нарастал, делая жителей ослабленными и больными. Можно было бы посчитать, что так и закончится, и вскоре вспышки неудовольствия достигнут предела, и начнётся битва за выживание, и брат пойдёт на брата, ради наполнения сосущего нутра едой.

Ясность внесла одна из зим, Нес вспоминала её особенно чётко, несмотря на малолетний возраст. Ей к тому времени было целых шесть лет, а к исходу зимы она собиралась спраздновать семилетие, если, конечно, дожила бы. А вот дожить в эту зиму до весны было непосильной задачей и для взрослых, не то что для маленького ребёнка. Год с самого начала не задался, весна и лето, отвратительно холодные, не дали высеять достаточное количество овса и проса, они вымерзали от сквозняков и ветра, вырывались из вспаханной земли бураном и беспрерывным дождём, часто заканчивавшегося градом. Лишь август напитал солнечным светом поля, напитал до одури, выжег остатки, сохранившейся культуры. Малый урожай пугал всех, а после уплаты налогов обещал стать совсем ничтожным. Каждый прятал по закромам мешки муки, в одури вырывал деревянные настилы избы, чтобы затолкнуть поглубже то, что смогли уберечь от погибели. По осени по улицам не бродил смех и гогот, по обычаю раздававшийся по случаю окончания сезона. Не было и гуляний, которые проходили и в самые суровые годы, остались лишь отчаянные косые взгляды деревенщин и трактирные сальные песни мужиков, напивавшихся до беспамятства, их страх был гораздо сильнее женского, женщины выли и давали волю эмоциям, в то время как мужи сходили с ума, не позволяя тоске выказаться напрямую.

Родители и дети в едином порыве ощущали безысходность и молились, молились, молились. Молитва была единственным утешением в страхе перед зимой. Они молились зиме, снегу и бурану, как божествам, распоряжающимися их жизнями. Как в последний раз, каждый окидывал лица односельчан, чтобы запомнить, как выглядели соседи, друзья, товарищи по работе, они потеряли их заранее. Но чаще народ просто сидел по домам, запирая двери на все засовы, на ночь строя баррикады, спасаясь от грабителей, которые отбирали продовольствие для своих семей у более слабых. И, конечно, запирались от стражи, которая, в отличие от соседей, имела главный аргумент в споре – силу и оружие. Бандиты с мечами, с королевским гербом на латах, вваливались в дома, не чураясь солнечного света, собирали причитающиеся припасы, не уменьшив плату ни на процент, сгребали остатки своими ручищами и тащили награбленное, по велению короля, за более высокую стену дворца, где жили иные люди в добротных домах, с жёнами и детьми, которые не знали страха голода, только болезни, от них нельзя убежать. Холёная жизнь спасала от угасания, и даже в случае затяжных болезней за стеной умирали гораздо реже.

Середина зимы пришла не скоро, дни становились хоть и темнее, но такими длинными, что диву даёшься. Каждые последующие сутки удлинялись, будто время растягивалось. Нес не понимала то ли и правда сутки могли увеличиваться, то ли воображение играло с ней такую шутку. Когда желудок пустой, а твой первый брат уже лежит погребённый на заднем дворе, – думать не очень прилично. Он умер быстро, не было ни одного знака, а казалось, что он такой сильный, раз старший. Отец только встал по утру, чтобы вытащить немного дров из поленницы и натопить избу, когда обнаружил Августа бездыханным. Подозвав Нес и Маркуса к себе, отец зачитал самую длинную молитву, после чего достал лопату и ударами разрубил толщу льда. Ему, неделю не бравшему в рот ни крошки, пришлось не сладко, промёрзшая земля совсем не поддавалась, до самого вечера мужчина сражался за право придать мальчика земле. Он валился с ног, сознание покидало его неоднократно, и, если бы не тёплые руки живых детей, суждено бы ему было замёрзнуть в снегу, в последнем сне рядом с окоченевшим трупом своего первенца. Усилия были напрасны, тело спокойно пролежало бы на снегу, не гния, как и несколько кусков от курицы, зарубленной перед наступлением нового года, но вера не позволяла отцу оставить дело не оконченным.

Мужчина не бросил занятие и, покончив с лопатой, начал копать руками, выдирать куски промёрзшей земли, углублять могилу. К окончанию света солнца сосед, живший в соседнем доме и наблюдавший со стороны, смилостивился и, достав свою лопату, помог закончить приготовления. Он мог ничего не делать, сидеть и смотреть, но жалость пересилила, и его силы были брошены на чужую беду, а не на свою собственную. Жена и девятилетний сын соседа требовали от него, чтобы отец и муж пережил зиму вместе с ними. Когда Август лежал на дне, без гроба, колотить деревянное пристанище уже никто не сумел, живые снова произнесли молитвы, бросили по горсти земли вниз и закопали яму быстро и ровно, чтобы люди в деревне не прознали, что где-то покоится человек. Религия отступала перед голодом, а мясо, хоть и греховное, могло насытить желудок. В ту зиму каждый прятал тела умерших так глубоко, как только мог, не давая никому прознать, что случилась трагедия. Оставалось довольствоваться тем, что тела переживут зиму в земле, а там, если их выкопают и сожрут дикие звери, так уж и нет особого стыда, животным дозволено больше в силу их тупости.

Пошёл последний месяц зимы, февраль принёс стужу и пургу, невиданную до тех пор и невиданную после тех пор, и люди начали таять стремительно, обогрев жилища занимал куда больше усилий, а припасы и вовсе закончились. Молитвы не дошли до небес, наткнулись на ограждения и осыпались на землю вместе со снегом. Нельзя было так, навскидку, сказать много ли погибло, ведь редко кто отходил от ворот дома, чтобы проверить, но смертью пахло ото всех домов, она заглянула во все дворы и продолжала слоняться по пятам, а там с ней и стража, которая видно не удовлетворилась побором осенью и пришла отбирать, перемешанное с пылью половиц, съестное к концу зимы. Они обходили все дома, а тех, кто противился, умертвляли на месте. И раньше кровь проливалась при несогласии, это было не ново. Король славился карающей смертью, дарованной им беспричинно, на то он был и безумец, не спроста же его так называли: король-безумец. Его отец страдал той же хворью, а вот отца его отца мало помнили, но каждому известно – безумие передаётся не хуже лихорадки, затрагивает детей безумных родителей. Видно что-то из тела передаётся потомству, скорее всего гнилое семя, сброшенное в чрево уготованной женской плоти. Сын от отца, дочь от матери, любой постулат бессилен перед плотью. Безумие – порождение худших грехов, сотворённых при жизни, оно покаянным бременем возлагается на плечи потомков. Что сотворил предок короля, оставалось тайной, но грех был видно слишком тяжек, раз будущие поколения были прокляты.

Они, стража, пришли на исходе страшного бурана, вывшего всю долгую безлунную ночь. Вернулись из дальних земель, чтобы насладиться муками самой приближённой к дворцу деревни в последней радостной трапезе. Ходили стройно, отбирали остатки, хохотали без перерыва, отнимали жизни у несогласных. Люд вставал на их пути, чтобы прекратить свои страдания и уйти, пока голод не умертвил раньше. Слабость – умереть от голода, а от меча – нет, так даже лучше, станешь мучеником и заслужишь отпущение всех земных прегрешений. Страх перед смертью отступал, а кто не мог откинуть страх, впалыми глазами тихо следили за казнями со стороны. Король приказал в этот год не щадить никого, умножил потери на исходе зимы, как будто смертей от голода было недостаточно. Это был самый худший из годов, не иначе проклятый, по-другому не назовёшь. Кто пережил его, до сих пор не смогли разуметь, как удалось остаться в живых.

Нес, во время похода стражи, сидела в натопленной избе и ждала, когда заглянут и к ним, обнимаясь с Маркусом, обмениваясь с ним теплом, ведь печка хоть и топила прилично, но не могла обогреть худые затравленные тела. Украдкой девочка заглядывала в окно и с ужасом представляла погибель. Она думала о том, что неужели, как и Августу, ей придётся лежать в вырытой наспех могиле, а потом быть сожранной зверями, а ведь она так и не успела понять вкус жизни. За окном в соседнем доме началась суета, сквозь снежные хлопья девочка заметила, как двое взрослых бегают по двору и усиленно прячут нечто в поленнице. «Еда», – завертелось в голове слово. Еда – вот, что они прятали, иных драгоценностей не изобрели, живот сразу запротестовал от невыносимой боли; он представил, как нечто спустится вниз и обретёт пристанище именно в нём. Слюна непроизвольно вытекла изо рта, спала на пол и отпечаталась в грязи. Нес догадывалась, что такие мысли неправильны, но поделать ничего не могла и продолжала украдкой глядеть, пока солнце поднималось выше и выше. Его не было видно, но это не было важно, оно, невзирая на тучи, поднималось и опускалось вниз. В дни, когда зима не была такой тяжкой, девочка и сама поднималась вместе с солнцем на горку и летела за ним вниз по склону, а потом поднималась и опускалась вновь, гораздо быстрее, чем солнце, соревнуясь только с прежней собой, светило было плохим компаньоном для игр. Оглянувшись, Нес углядела, что брат заснул, он много спал, сохраняя силы, а она же, напротив, не могла так легко, позабыв обо всём, раствориться в морфее. Девочка завидовала брату, его дни проходили гораздо быстрее, чем её.

Собравшись в кучку, она снова глянула в окно, больше соседи не мелькали на горизонте, а вместо них явились люди в блестящем металле. Их латы заставили сглотнуть слюну и примолкнуть; дыхание, сбивчатое, привлекало внимание, а отец, как назло, не возвращался, как ушёл с утра по дрова, так и не появился обратно. Стоило пригнуть голову, притвориться, что дом опустел, тогда они решат будто-то здесь нет живых и пройдут стороной, но вспомнилась пресловутая струйка дыма от печки, и прятаться показалось бессмысленным. Вместо этого Нес смотрела в окно так пристально, как могла, стараясь взглядом отпугнуть демонов, и увидала возню. Стража сковала и бросила на белый пух соседа, его нос разлил кровяную струйку наземь, отчего снег вокруг зловеще заблестел, ослепил. Нес зажмурилась, насилие она не терпела, боли от голода было достаточно. Пару раз отец бил её по голове, и эти дни становились особенно страшными, дополнительная мука усугубляла безволие к жизни.

Мужчина, что теперь валялся навзничь, встал, он, не оглядываясь на жену, что билась в неистовстве, подставил грудь под удар, зная, к чему приведёт его нахальство. Быстрая смерть уготована для тех, кто преклонится, но этот мужчина не собирался унижаться и стремился отправиться на тот свет с достоинством. Храбрость и глупость сразили девочку наповал, она больше не глядела испуганно, только заинтересованно и встревоженно, любопытство пересилило все остальные чувства. Мужчину мучали долго, били ногами, но не по голове, а по телу, неудачный пинок тяжёлых ботинок по черепу мог расколоть его невзначай, а им было важно не отобрать жизнь сразу, так и глядела Нес, так и била стража. Молчаливое эхо не поддакивало, а застыло, сохранив момент навсегда, где гордость не отступала, а просто существовала. Так бы мечтала погибнуть и Нес, опустив голову, но не забыв, что боль не превосходит её собственной важности. Первый урок был выучен. Когда с мужиком было кончено, то стража не осталась удовлетворена, их пыл упал, ведь из горла раздавленного человека не раздалось ни звука. Они бросили взгляд на вдову и, плюнув ей прямо в макушку, ушли прочь, позабыв отобрать припасы.

Отец вернулся ближе к ночи, от него несло спиртным, раздобытым неясным путём, ведь ещё месяц назад последние капли алкоголя вылакали люди, которые мечтали забыться в пьяном угаре до весны. Он проспал целые сутки, а потом и целую ночь, не поднимаясь, и Нес было решила, что отец так и помрёт, но ему уготовано было пожить на земле чуть дольше, чем она ожидала. После того, как отец проспался, девочка доложила ему о том, как убили соседа, как избивали его до самого последнего вздоха, словно дворовую псину. Отец яростно сжал кулаки, но они тут же ослабились, мочи бороться и тратить попусту движения тела на неравную схватку было глупо. Вскоре он ушёл к вдове, чтобы помочь закопать тело, он помнил добро и желал выплатить долг. Его понятия, как для того, кто познал так много потерь, не иссушились, а стали напротив куда сильнее. «Если встать против совести, останков морали, то ничего не останется. Честь, она может и пережиток, но забыть её – словно умереть при жизни», – так отец иногда говорил, когда собирал десяток слов за месяц. В целом, он мало разговаривал, больше молчал, кроме одного дня за месяц, в котором считал долгом чему-то обучить своих чад.

Чтобы отцу не было одиноко рыть могилу, дети засеменили на тонких ногах за ним, они больше не боялись умереть от движения, ведь постоянно слабели и так, а потому старались выбраться на свет, хотя бы раз за день, дабы не умереть, не увидев отблеска предрассветного утра. Дворы прижимались друг к другу вплотную, места не хватило бы для всего люда, коли дома бы раскинулись далеко, так что все жили вблизи, но даже путь длиной в три шага растянулся на вечность. Слабость мешала передвигаться быстрее, а ноги заплетались и грозились опрокинуть в сугроб. Снег перестали счищать на улицу недели три назад, и теперь приходилось, через узенькую тропинку, пробираться к дымке соседского дома. Отец постучал отрывисто и слабо, поджидая хозяйку, но она не спешила открывать. Её можно было понять, оставшись женщиной при дворе без мужа, хоть и с сыном, она могла ожидать подвоха. Всякий пожелает разграбить поленницу, забрать еду и уйти восвояси, больше не убережёшься. Нес видела, как женщина украдкой заглянула за занавеску, отец этого не приметил, он, как и все мужчины, мало замечал, что творилось перед его носом.

Наверное, посчитав отца не опасным, женщина всё же открыла, но продолжала с опаской поглядывать на компанию из мужчины и двух худых детей. Отец не стал медлить и быстро предложил похоронить её мужа, который валялся во дворе на самой вершине сугроба, конечно, не забыв упомянуть о том, что таким образом хочет возместить долг. Женщина не изменила лица, она в принципе не походила на живую, мертвенно бледная она виделась трупом, а зелёные круги под глазами только подтверждали предположение. Нес слышала из старых рассказов, что иногда мёртвые ходят среди живых и могут вскрыть череп и съесть мозги, чтобы удовлетворить такого рода голод. Девочка не желала закончить в пасти восставшей и потянула отца за рубаху в сторону дома, но мужчина только отмахнулся и сдёрнул маленькую ручонку со своей незамысловатой одежды. Он продолжал убеждать женщину, видно приняв её за человека.

– Нет, спасибо, – вскоре произнёс слабый голос, – Он мёртв, ему всё равно.

Нес успокоилась, мёртвые не говорят, даже ожившие, а значит на сегодня её мозги останутся при ней, и стоило ли так бояться? От такой мысли даже голод прошёл; радость, не оказаться сожранной заживо, взбодрила; но вот поленница и спрятанная в ней еда пьянили не хуже страха. Девочка никогда не пила алкоголь, но знала, опьянение голодом – нечто похожее на алкогольный угар; а когда, став более взрослой, смогла добраться до спиртного, то поняла, что её ощущения были на редкость точны.

– Да как же так, нельзя его бросить, грех это, – отец продолжал настаивать на погребении, находя новые доводы.

– Нет грехов сейчас, а религия к чёрту её! Пусть горит. Мой возлюбленный, вот он божество, а те, кто на небесах не вправе таковыми называться! Они позабыли о нас.

На том разговор и закончился, отец больше не настаивал, он отшатнулся от женщины, как от окаянной, и перекрестился, хотя обычно такового не делал. Нес и Маркус последовали его примеру и тоже скрестили пальцы, а женщина будто не придала этому значения, выражение её лица было отстранённым и пустым. Она не заходила внутрь и не выходила наружу, стояла на пороге, прикованная, опустошённая и полуживая, вцепившись в дверной косяк, и тогда девочка поняла, это злость и слабость, которые нельзя отпустить. Не став идти за отцом, который продвигался обратно с братом к избе, девочка застыла и глядела на женщину, в глазах которой видела отражение действительности, сковавшей их вместе. Это не был тот взгляд, что дарят родным, а тот, которым утешают путников на дороге; от него не ждёшь ответного тепла, но надежда всё равно появляется и озаряет дали, неведомые тропы.

– Иди прочь, иди за отцом! – завораживающим тонов распорядилась женщина.

Когда отец отступил на свой двор, женщина вроде порозовела, её щёки стали не такими впалыми, и Нес решила, что молитва во спасение пропащей души сможет воскресить погибающую, и потому девочка зашептала знакомые с детства слова.

– Что ты делаешь? – спросила женщина и поставила на девочку удивлённый взгляд.

– Молюсь во спасение вашей души.

Чистый невинный голос ребёнка утихомирил бурю внутри женщины, и она и правда предстала окаянной, засмеялась, так что дом зашатался. «Вот оно», – подумала Нес, – «Дьявол покидает тело, так что нужно и дальше молиться». И чем девочка усерднее складывала слова, тем сильнее женщина веселилась, и девочка уж подумала, что та полетит, прильнёт к потолку дома, ей рассказывали, что такое бывает, что тело может воспарить в очищении; его станет корёжить, оно будет издавать выкрики, и, если дух сильный можно будет надеяться, что спасение придёт. Это казалось чудодейственным деянием, которое случается единожды. Нес улыбалась, она не могла вообразить, почему стала так сильна в своей вере, порой и самые верующие мужи из приходов не были в состоянии очистить человека, а она сможет отпустить чужие грехи. Вдоволь насмеявшись женщина в раз посерьёзнела, нельзя было сказать, что ещё секунду назад она так хохотала.

– Прекрати! – выкрикнула женщина и потрепала за плечи Нес, – Не видишь, моя душа не поддаётся, не трать молитву на такую как я. Помолись лучше за отца и брата. А теперь прочь!

Девочка не шелохнулась, ей стало страшно от выкрика, и она пожалела, что не ушла с отцом сразу, а теперь он в избе и не видит, как его дочь попала в ловушку. Если она погибнет сейчас, то ему наоборот станет легче, одного ребёнка можно довести до весны, а вот двоих навряд ли.

– Почему вы не похороните мужа? Это грех бросить его, он умер, честно страдая, и не заслужил валяться в снегу.

Нес собрала всё своё мужество, чтобы это сказать, она не пыталась вразумить женщину, она просто интересовалась, почему-то безумие уже не было достаточным оправданием поступку.

– Потому что он мёртв, а мёртвый человек – не живой, ему плевать, где лежать. Если доживу до весны, а его тело не утащат раньше, похороню, возьму лопату вырою могилу и положу его туда, брошу горсть земли, скажу напутственные слова, как положено, – женщина в первый раз за всё это время бросила взгляд в сторону трупа, – А сейчас не время, нужно хранить силы, чтобы выжить, чтобы похоронить его после. Ты понимаешь меня?

Не сильно понимала девочка, что ей стараются донести, но всё же кивнула. Она знала с взрослыми лучше не спорить, можно заработать оплеуху. Она с трёх лет перестала дерзить и упрямиться, так и сейчас не стоило начинать.

– Ничего ты не поняла, – женщина упрямо продолжала, – Смотри, – она взяла Нес и развернула к мёртвому мужчине, – Он мёртв, ты жива, я жива, и зачем тратить силы на обряды, значение которых мы и сами не знаем? Ты уверена, что, похоронив его, он обретёт покой, или что нам отпустят грехи? Какие грехи можно совершить, чтобы так тяжко страдать? Ты мала, но тебе нужно задуматься, кто мы такие люди, почему нам посланы страдания не по силам? Кто распоряжается нашими жизнями, и по чьей указке мы обязаны соблюдать традиции? Кто нам поможет, если мы умрём пока копаем могилу, или кто нас спасёт, если не мы сами? Живи и помни, что стоит иногда поглядеть по сторонам и задать пару вопросов к жизни. Молитвы пока хватит, а если она не поможет, то тут уж дело случая, а никак не прихотей Богов. Они не следят за каждым. Соблюдай все правила, если это было для человека важно, пусть он и мёртв, так будет правильно. А если ему и при жизни это не было нужно, то и смерть ничего не решит. Живи назло жизни, а не вопреки себе.

Нес поняла, как не понимала раньше, вот оно, откровение, которое не смилостивится дать отец. Дикая судорога сковала желудок, и больше мыслей о греховности не возникало, какой смысл искать грех, когда желудок пустой. Что ей до мёртвого человек, когда нет надежды дожить до следующего дня. Хватит и того, что его будут лелеять до нужного времени. Помнить о жизни – превыше ритуалов, которые были созданы неизвестно кем, и даже если в них есть смысл, так и ладно, пусть, но откладывать, не значит забыть, и конец истории. Тогда, в тот день, Нес стала вероотступницей, не утратив веры, и даже в шесть можно понять того, что не понимают взрослые. Взрослость, она так помолодела в наши дни. Наоборот вера Нес стала, что ни на есть, крепкой, сильной, но другой, абсолютно отличной от той, которой учат детей. Вера прежде всего в себя и близких людей, а уже после в тех, кто на небесах. Такой Нес вынесла для себя урок, и чтобы не позабыть его от голода, запереть его в самом сердце, она поспешила удалиться в избу, чтобы, придя домой, сесть в уголочке и посмаковать слова соседки.

– Погоди, – Нес на половине пути окликнул голом, – Иди сюда, подойди, как можно ближе.

Девочка подчинилась, заворожённо проследовала за женщиной к поленнице, где пряталась еда. С трепетом и диким волнением в сердце, что это обман, Нес застыла в ожидании, пока женщина вытаскивала из-под дров мешок. Он, серый и протёртый, был не иначе подарком судьбы, и любые богатства за него можно было отдать, настолько он был важен. Если его забрать, то протянуть до весны стало бы проще, и девочка имела бы шанс вырасти. Ей так хотелось повзрослеть, увидеть ту сторону жизни, что как откровение, была дарована только людям-взрослым таким, как соседка или отец.

– Бери его. Ну же. И беги, беги со всех ног, чтобы никто не увидел.

Собираясь сделать, как велено, Нес схватила узелок и готова была убежать; она уже представляла, как сегодня вечером сумеет поужинать, наесться; и брат, и отец будут делить ужин вместе с ней, и как им будет хорошо, и лучше чем под спиртным. Сладостный запах пищи защекотал нос, нельзя забыть запах свежеприготовленного хлеба или печёной картошки, а запах курятины или свинины, которые так редко переступали порог избы, так и вовсе искоренить невозможно, сколько месяцев ты бы их не едал. Но Нес знала, что всегда нужно платить по долгам, поэтому должной отец её учил не быть; мешок, что сейчас лежал на снегу, завлекал в кабалу, хоть и был так желанен.

– Не могу, – пропищала девочка, – Не могу! – крикнула она сильнее, – А вы, как же вы, и ваш сын?

Нес видела мальчика, что жил в этой избе, редко, он мало придавался уличным забавам, чаще выглядывал из окна, чем принимал участие в делах уличных; он всегда был настороже, ему казалось нет дела до игр. Девочка, глядя на этого мальчика ощущала, что не уместно веселиться, пока отец в поле, пашет как проклятый, чтобы насобирать побольше урожая к зиме, но несмотря на это преданно забавлялась с соседскими детьми, забывая о времени, о том, где находится, и о том, что, возможно, не доживёт до взрослости.

– О нас не волнуйся, бери мешок, да неси в дом, – женщина добродушно улыбнулась и вложила узелок в маленькую ручку, – Бери, если предлагают, не думай, а у нас ещё есть. Пусть жертва моего мужа не станет напрасной. Так беги же, чего стоишь?

Позабыв обо всём, о правильности и неправильности, о стыде, о грехе, о долге, Нес, больше не упрямясь, рванула, откуда только силы взялись, голод и мешок, и больше нет в этом свете ничего более подходящего одного к другому. Забравшись на крыльцо, девочка чуть не упала, прилив сил прошёл также быстро, как и появился, а тяжёлая поклажа потянула в снег, но Нес не сдалась, а рванула снова, перепрыгнула порог и завалилась в дом, где отец и брат уже лежали и готовились ко сну, и день не был тому помехой. Шум поднял обоих, как умалишённые они двинулись к раздобытому богатству и принялись озираться вокруг, будто ожидали, что кто-то отнимет. Мужчина дёрнул мешок и, не без восхищения, развязал, обнаружил муку, гору муки, такой чисто просеянной, просто загляденье. Такую обычно не увидишь и за всю жизнь, такая достаётся верхам, а не простым работягам.

– Где взяла? – строгий голос отца привёл в чувство.

Нес глупо заулыбалась, но не смирила гнев мужчины. Она боялась ему сказать, что греховная женщина поделилась едой, приказала забрать, он мог выкинуть то, что побывало в нечистых руках. Пока между отцом и дочерью установилась безмолвная перепалка, Маркус, который не участвовал в баталии, подполз к мешку и горстью зачерпнул в ладонь муки, и стал жадно лизать белый порошок; слёзы текли из его глаз от отвращения к себе; он, ребёнок, знал, что, увидев его таким, отец побьёт сильно, но сопротивляться инстинктам не сумел, плакал и лизал, лизал и плакал, клейкая масса заполняла желудок, а больше и страшиться было нечего.

– Соседка дала, – пропищала Нес и закрыла глаза, ожидая оплеуху.

Отец только вздохнул, он не готов был жертвовать мукой, которая могла спасти их от смерти, вера отступила на второй план, его, как и детей, одолевал голод, просто он сильнее сопротивлялся. Ничего не сказав, мужчина, наклонился, чтобы взять мешок и запрятать, чтобы по чуть-чуть выдавать паёк своим детям каждый рассвет, а сегодня сготовить небольшой ужин, поесть вдоволь, а потом уж и тянуть остаток. Маркус обнаружился, его личико напоминало бледную поганку, гриб, который можно было спутать с съедобными, если не разбираешься. Грибники хорошо отличали одно от другого, а вот Нес всегда путалась, когда ей доводилось бродить по лесу, запасая дары природы на зиму.

Отец яростно мигнул, его прошибла злоба, со всей дури его рука повалилась на голову бледному от муки мальчику. Из глаз Маркуса посыпались звёзды, он их видел и готов был поклясться, что может схватить перелив рукой, но протягивая вперёд руку, он постоянно промахивался, видно опьянение от сытости давало промах. Жалел ли мальчик о том, что сделал? Едва ли. Яркие переливы и сытость, и жизнь заиграла по-новому, и повилась надежда выжить и не умереть, как Август. Сегодня Маркус спал особенно сладким сном.

***

Март. Целый месяц прошёл, мешок с мукой сильно поубавился, а вот поганая зима не отступала, также сбрасывала снег, который не спешил таять. Откладывались посевы, и это значило только одно – следующая зима могла стать такой же ужасной. Нельзя было и охотиться, и дело не только в законе, который жестко пресекал подобные вылазки и карался ударами плетью, всю дичь давно переловили; редкий зверь пробегал поблизости в эту зиму, он уж точно знал, ему не поздоровиться, встреться он с человеком. А настил снега не позволял пробираться вглубь чащи, мешал ранним ягодам созреть, ранним грибам показаться. Что уж говорить, и цветки, вполне пригодные для жевания, не вылезали из земли, ведь и земля не показывалась. Вечный мороз, Нес предполагала, что он останется с ними до конца, до последнего человека, живой души, и так и закончится людская эпоха. Стражи тоже, в конечном счёте, помрут, и их припасы подойдут к очевидному концу, кто если не крестьяне обеспечат их, бедные и не подозревают, как уныло закончат, а они-то считали, что выше всех остальных по рангу.

Когда еда снова начала подходить к концу, отец больше не ел, он иногда тихо плакал по ночам и перебирал горсти, которых на одного-то ребёнка едва ли могло хватить, а на двух и в помине нет. Нес плохо спала по ночам, она слушала причитания отца, который выбирал, кто из детей боле достоин жизни. У мужчины было много детей, как рождённых, так и нет. Нес знала, что и до них с Маркусом мать потеряла не мало плодов, осталось среди всех приплодов всего двое, но и из них отцу придётся выбрать одного. В одну тихую звёздную ночь отец легонечко погладил Маркуса по голове, по которой раньше бил, поцеловал мальчика в темя. Мальчик не обратил внимание, слишком крепко спал, а вот Нес заметила, она всё поняла. Главным аргументом отца стал вес девочки, у неё было больше шансов выжить на скромном пайке, Маркусу, как мальчику, нужно было больше. Отец больше не причитал, сожалел только об одном, что не принял такое решение раньше, а теперь сможет ли хотя бы дочь пережить зиму.

Конец марта стал проблеском надежды, снег начал таять стремительно, становилось теплее, из-под белой толщи начали проглядывать первые цветы, маленькие зелёные стебельки с белыми шапочками, мелкие и почти невзрачные, они выходили на свет, а вместе с ними и выжившие люди. После долгой спячки некогда было умиляться превратностям погоды, пора было брать плуги и лопаты и копать, копать, копать, чтобы собрать первые всходы к лету. Зерно, отложенное и закрытое в плотном амбаре, осталось нетронутым. Многие покушались, но никто так и не забрал ни зернышка, ни клубня; тех, кого заставали даже за созерцанием без раздумий казнили. Каждый понимал, что останутся выжившие после зимы, а зерно в амбаре – очень важный, самый важный запас, на случай наступления следующего года. Вместо удовлетворения краткосрочных желаний, в кои то веки все объединились ради неясного будущего и не прогадали. Люди живучи, их не искоренить так просто, не уничтожить голодом и зимой, а значит вместе с ними придёт и лето, а там и до следующего года недалеко.

Нес участвовала в общем празднестве жизни над смертью, она смогла переступить через шесть лет, теперь-то ей было целых семь, а значит нужно было приниматься за работу, помогать людям, которые едва держались на ногах. Она после муки не выглядела такой же жалкой, как остальные, и собиралась внести общий вклад в дело. Что же до Маркуса, возлюбленного брата, он не дожил буквально неделю до празднества, умер ночью во сне. В конце жизни он больше сидел в углу, смотря как сестре достаётся еда, а ему ни крошки, но не жаловался, он сознавал, что его не выбрали, и тихо скулил, пока не проваливался в сон, где ему снилось самое большое застолье на свете. Столы, полные всяческих явст, ломились от тяжести, а он набивал брюхо и во сне жевал. Нес проливала слёзы, когда просыпалась от чавканья пустого рта, и хотела подсунуть брату хоть крошку лепёшки, но отец, зная, что на запас могут посягнуть, ночью прятал всю еду под собой. Он бы мгновенно проснулся, учуяв, как его обкрадывают. Страдал ли отец, что даёт жизнь одному ребёнку за счёт жизни другого, Нес не знала, мужчина больше не шептал по ночам. Казалось, ему стало легче, когда он избрал такой путь, и здесь девочка не могла не согласиться, гораздо легче знать наперёд, чем существовать в счастливом неведении. Нес была той, кто поспособствовал гибели жизни, и вина преследовала её годами напролёт, забыть, что жив благодаря другому, нельзя, так она и жила и весной, и осенью, и зимой, и летом. Она старалась вымолить прощения у брата, когда приходила к нему на могилку. Девочка точно не знала в каком месте похоронены её родные, отец не ставил указателей, она находила место, что притягивало больше других, и разговаривала и с братьями, и с матерью, и впоследствии с отцом, как с живыми.

Отец умер вскоре после долгой чёрной зимы, таковой её прозвали горожане, больше такого губительного сезона не случилось. Поля засаживались чётко, вспахивались правильно, а погода, хоть и чинила препятствия, всё же давала богатый урожай, которого с трудом, но хватало до следующего сезона. Такого количеств людей боле не гибло от голода, но восстановить прежнюю численность населения удавалось плохо, подорванное голодом здоровье ещё долго приносило мёртвых детей из чрев матерей. Но отец умер не от голода, после страшного пути, который он избрал, ему больше и в голову не взбрело держать обет перед умершей женой, а брать новую он не собирался. Ему вскружило голову, что он остался в живых, от осознания жизни он забывался в пьяном угаре с каждой встречной шлюхой на дороге. Простой обмен, обещание части урожая или нескольких медяков за бурную ночь, а лучше в объятиях нескольких дам. Те женщины не поносили детей, погубленные постоянным развратом тела, они не имели способности зачать, а редкие беременности прерывались настойками и физической тяжбой, от чего отец так и не заимел нового ребёнка. Шлюхи давали ему откровение жизни, такое же, как и для Нес когда-то, только для этого ей понадобились просто слова, а ему смерть всех, кого он любил.

Заболел отец тяжко, одна из шлюх поделилась гнилой плотью и дала здоровому мужчине тяжкое испытание. Когда девка померла, отец забеспокоился ни на шутку, зная, что может произойти дальше, но он не жаловался дочке на боли, когда осознал, что и сам захворал. Он ходил в поле с остальными мужиками, сколько мог, и беспрерывно молился вечерами, отмаливая грех, что не сдержал обещание; он молился, хотел остаться в живых, ему была невыносима мысль оставить дочь одну в целом свете, никто не заботится о чужих детях, свои-то в тягость. Нес любила отца и считала его, несмотря на излишнюю суровость, очень добрым, она могла наблюдать, как других соседских детей избивали без надобности, за малейшие проступки, когда ей за всю жизнь доставалось лишь по делу. «Возможно будь жизнь чуточку легче, он стал бы другим человеком», – думала иногда девочка и сразу пугалась неподобающих мыслей. Как человек может быть другим, он есть такой, какой есть, а если под обстоятельствами изменяет натуру, так как его можно назвать не безумным, нет, это смрад. Вот король, он безумен, меняет законы на протяжение одного дня, его рассудок с ним не в ладах, а убийства без причины – это ли не признак сумасшествия. Всегда человек одинаковый, а если меняется, то это признак умалишения, здесь остаётся только сожалеть о загубленной душе. Простой труд и каждодневная молитва и этого много, это и есть прекрасное счастье – проснуться с утра, а как иначе, это и есть важность.

Жаль Якоб, возлюбленный отец и муж, больше не сможет быть счастлив. Его закопали вместе со всеми остальными, молитвы не помогли, ему и так удалось выторговать целых полтора года в сражении с болезнью, которая и унесла его жизнь. Мужчине не следовало удовлетворять свою похоть со шлюхами, стоило найти одну чистую женщину и справлять нужду всякого человека с ней, сбрызгивать застрявшее семя в неё, и она бы родила ему детей, поэтому для такого нужно было взять девку по-моложе, покрепче, с широкими бёдрами, которая сумела бы разродиться, но он больше не хотел обрекать ни жену, ни ребёнка на погибель. Однажды Якоб признался в этом Нес, когда его плоть разлагалась, он сказал:

– Если цена моей жизни, чужая смерть, то такая цена меня не устраивает.

В эту же ночь в агонии Якоб и сгорел, его глаза выпучились и больше никогда не закрылись, а Нес поняла тогда, что смерть целой семьи на него очень сильно повлияла, хотя она так и не думала раньше. Сколько открытий даровано было ей из-за пустой прихоти страстей, и сколько ей ещё было уготовано впереди. Тогда девятилетняя девочка и поклялась не делить с мужчинами постель, чтобы не даровать жизнь детям, чтобы те не познали никаких откровений, но клятва забылась, и Нес никогда боле не вспоминала, чего пожелала у изголовья отца. Отец умер, а она предстала ненужной сироткой, и таким детям дорога в приют, дом на отшибе, где о детях не заботятся, там они предоставлены сами себе. Трудясь в поле на равных со взрослыми, дети из приюта чаще прочих не переживали зимы, непосильная ноша губила.

Нес больше не могла положиться ни на кого и собирала скудные вещи, чтобы прийти до полуночи в натопленный дом и вместе с детьми без родителей уснуть и проснуться на следующие утро на самой заре, выйти на работу, стать преждевременно взрослой. Помогать по дому, убираться и готовить еду – простые дела, с которыми она справлялась с трёх лет, теперь ей предстояло узнать каков настоящий труд, но она улыбалась и собиралась, собиралась и улыбалась, а улыбка не покидала. Девочка не намеревалась так просто сдаваться. Когда у неё была семья, она не верила, что сможет их пережить, они были гораздо сильнее, крупнее и величественнее, братья родились и сразу же закричали. Если бы она играла в игру, где ставят на кон деньги, то никогда бы в здравом уме не поставила на себя, такая вероятность была ничтожной, но вот она живая и относительно здоровая, девятилетняя маленькая, но уже сумевшая выстоять в схватке, девочка. Про таких удачливых Нес слыхала, они, несмотря на все неприятности, идут по земле своими ногами, а за ними все остальные, которые спотыкаются на ровном месте и падают в свои же могилы. За удачу приходится платить, потому что жизнь не даёт ничего просто так, и будучи ребёнком Нес сознавала, что в конечном счёте будет всегда одинока, сколько бы людей не находилось вокруг – плата за обхождение собственной могилы. Её удача и её проклятие шли рука об руку, а Нес просто улыбалась, выхода не было, она не была властна вершить ни свою судьбу, ни чужую, придётся мириться с неизбежностью, расплачиваться за возможность стать взрослой.

Из дома девочка вышла уже в кромешной темноте, она не желала быть увиденной на дорогах, да и сама не хотела видеть дом, который покидала. Тёплый бревенчатый дом, его заберут, и, если ей снова захочется прийти на могилки родных, ей не удастся, новая семья будет там и не захочет пустить странницу в дом, поэтому Нес посидела в последний раз во дворе на дорожку. Сидеть долго она не могла, да и смысла как такого в этом не видела. Ей очень хотелось верить в то, что семья услышит голос их дорогой Нес, и всякий раз говорила от сердца, но не верила, что и правда её слышат, а и если слышат, то они уже осознали, что им не суждено боле встретиться. Свежая могила, девочка подошла к ней в последнюю очередь. Сегодняшней ночью она собственными руками вырыла её и положила туда отца, а после зарыла наспех, надеясь, что сумела сделать всё верно. Отец бы в любом случае пожурил, ведь его дочь не выкопала яму достаточно глубокой, а землю, когда бросала, не притаптывала, поэтому не вся вырытая земля поместилась обратно, и вид у могилы не был сильно порядочным, нужно было сделать более аккуратно, но она так устала, что посчитала излишние труды вздором. Конечно, отец мог бы сделать замечание, но он умер, красоваться было не перед кем. Она, воспитанная в его порядках, сейчас их потеряла, и не стала бы и делать могилы, но не могла оставить человека, нуждавшегося в ритуалах, без них, ведь отец так свято верил, что приличная могила важна.

Поклонившись сырой земле, Нес отвернулась, не желая показывать в блеске звёзд свои слёзы, она пообещала, что не будет горевать, позволит себе единожды поплакать, а больше не станет. «Слёзы иссушают душу», – так говорил отец, но изредка плакал, Нес не знала почему он противоречит своим словам, а вот сегодня поняла. Как не желай, слёзы помимо воли вытекают из глаз, но, если давать им волю слишком долго, они уведут на тот свет, не зачем долго страдать по поводу смерти, лучше стремиться жить и наслаждаться маленькими житейскими радостями, к примеру звёздами, которые будут сопровождать посреди тёмных улиц. Если они будут благодатны, то доведут ребёнка до цели невредимым, в такие часы надо сидеть дома, ведь по ночам выползают гады изо всяких щелей.

«Вот и начало новой жизни», – подумала Нес, взяла кулёк и подалась в бегство, вышла за крыльцо, ещё раз поклонилась дому, что её так долго оберегал; самые счастливые воспоминания будут жить по ту сторону, в них жива и мать, и отец; в них Нес скачет вокруг дома за братьями, что дразнят её; в них навсегда отпечатается лепёшка, что так прекрасно пахла посреди голода. Стены не запомнят печали, они избирательно подойдут к памяти людей, живших в стенах, и запечатают горести куда глубже, туда, куда взор человека не сумеет пробраться. Собрав смелость в кулак, Нес плелась, ей думалось, что она отходит дальше и дальше, но вместо этого девочка ковыляла по одному и тому же маршруту и постоянно возвращалась к исходной точке; она боялась того, что зациклилась на одном дне и никогда не сможет пройти вперёд. Все грандиозные планы провалились, делая из себя взрослую, она ею взаправду не становилась и грустила от собственной беспомощности.

В очередной раз вернувшись к избе, что должна была быть забыта, Нес задрожала, упала на землю, она не старалась подняться, а просто легла, глупость вырасти уже покинула голову, осталась мечта уйти поскорее, соединиться с родными, ведь не зря же отец молился, по ту сторону смерти находилась другая более светлая жизнь. «Может и не стоит дальше бороться, может они меня ждут и не понимают, чего я боюсь, ведь им так хорошо», – Нес снова заплакала, пустила солёную воду в грязь дороги. Случайных прохожих не было, все в такой час сидели по домам, ели простую еду, никто не видел ребёнка, кончавшегося в муках одиночества. Но это не совсем так, соседка вот уже несколько часов наблюдала из своего окна за происходящим, собираясь выйти и спасти девочку, только никак не решалась.

Одно дело растить собственного сына, которого она рожала целую ночь, целый день и ещё одну ночь, который появился из её чрева, а другой вопрос – сиротка. Таких сироток на пути в поле каждый день встречается с десяток, она была не в состоянии всем помочь, спасти девочку – значило в трудную зиму ущемить себя и своего родного по крови ребёнка в пропитании, а его стало добывать труднее после того, когда муж отправился на тот свет. Раньше муж ходил в поле, пока жена хлопотала по хозяйству, тяжёлый труд не для женщин, вынашивающих во чреве детей, но, если женщина становится вдовой, а дети не созрели, чтобы пахать поле самим, одиночкам приходится облачаться в шкуру мужчин, а иначе откуда брать еду. Самые удачливые попадали во дворец и там служили королю, продолжали хлопотать по хозяйству, либо готовить еду, но редко сейчас кого нанимали, служанки и поварихи не бросали работу, а лишние люди не требовались. Ещё одним вариантом было устроиться на постоялый двор или в дом знатного господина, но и там женщин было под завязку, да если и требовались, то нанимались обычно совсем молоденькие, а не такие старухи, как она. Так что Беатрис, кратко Бет, женщина предпочитала сокращённый вариант, не имела право беспечно, по первому зову жалости, бросаться забирать чужого ребёнка.

Пока девочка рыла отцу могилу, женщина беспрерывно смотрела в окно, она думала, что та сдастся, лопата была слишком большой, девочка с трудом ей орудовала. Если бы Нес сдалась, то женщина бы бросила пустое наблюдение и для себя бы всё решила, но настойчивость, с которой ребёнок на протяжении целой ночи делал однотипное дело, наталкивала на размышления и не позволяла закрыть глаза. Женщина продолжала слежку, прервав её на время, когда ходила собирать урожай, а вернувшись к вечеру, обнаружила, что могила закопана, а значит ребёнок сумел дотащить тяжёлый окоченевший труп до самого последнего пристанища. Жалость к ребёнку удвоилась, но так и не возобладала над разумом во время скромного ужина с сыном, который явился под вечер, хотя ему было запрещено разгуливать до вечера. Бет передвинула стул поближе к окну и наблюдала за девочкой во время трапезы. Сын, который иногда казалось находится по другую сторону от всех жизненных дилемм, заприметил косой взгляд матери и сообщил, что девочку нужно забрать, ведь ему так кажется правильным. Но что мог понимать одиннадцатилетний мальчик, который с будущего года пойдёт за место матери на поле, он уже всё решил и просто ожидал, когда ещё слегка подрастёт. Бет не полагалась на мнение ребёнка в такого рода вещах и приказала идти спать.

Женщина уж было захотела пойти за сыном следом, позабыв о девочке за окном. Услышав мнение своего ребёнка, она твёрдо убедилась, что лишний рот им ни к чему, но не могла уснуть, хотя прежде не терзалась бессонницей. Накинув уличные одеяния, она вышла за порог подышать свежим морозным воздухом, решив, что он сломит непокорную бессонницу. Соседский дом перестал пускать дымку, а значит его покинули все обладатели, лучина в окна не отблёскивала, верный признак заброшенного дома. Бет, с облегчением, поплелась внутрь избы, но увидала ребёнка, который вывернул из-за угла, девочку трудно было заметить, темнота не позволяла разглядеть лица, но женщина точно знала Нес плачет. Чтобы сердце не растаяло, а глупые мысли снова не посетили, женщина вбежала в дом, боясь, что её обнаружат снаружи. Она утешалась тем, что завтра, на самой заре, последует работа, и поэтому нужно хорошо выспаться, чтобы собрать, как можно больше, но вместо того, чтобы спать, женщина вновь устроилась у окна, чтобы подглядывать со стороны за происходящим. Движущаяся точка каждый раз удалялась, и, казалось бы, больше не повернёт в обратном направление, но как назло, раз за разом, сворачивала сюда, на эту улицу, к этому дому, и проходила впритык, затихала, приостанавливалась, потом наращивала шаг, уходила прочь только за тем, чтобы снова явиться и подвергнуть слабый дух смотрящей испытанию. Не стерпев, Бет вскакивала со стула, подбегала к двери, но не дёргала ручку, а возвращалась в караул, коря себя за слабохарактерность.

Время шло, звёзды меркли, то пропадали, то появлялись из-за редких облаков, а всё шло по кругу. Нес приходила, Бет подскакивала, и чокнутый карнавал не прекращал своё адское верчение. «За что мне такие муки, я знаю, что грешна, все мои мысли наполнены мраком, но зачем испытывать меня таким ужасным путём?» – бормотала Бет в свете полуночного мерцания свечи. Слёзы она не лила, может быть и хотела, но их запас давно закончился. Все последние слезинки забрала смерть мужа, а сколько слёз забрали мёртвые дети, которых она выплёвывала из своего чрева несколько лет подряд, да и болезнь единственного живого сына весьма источила запас. За тот нескончаемый месяц половина всего запаса слёз, причитаемого на одну человеческую жизнь, была потрачена.

Уолтер болел болезнью похуже родовой агонии, он кашлял, стенал от внутреннего жара, покрывался потом, страдал от галлюцинаций, ему всё казалось, что он находится не здесь, а в самом дальнем краю, около зачарованного леса, где пар вздымается выше облаков, где свист и рокот эхом раздаётся по ближайшей глуши, где боится пролететь и птица, так громко. Бет воображала, что её драгоценный сын стоит между жизнью и смертью, а именно там он и был, люди во время жара часто гибли, их тело по неведомой причине сгорало изнутри, выплавлялся внутренний дух, оставалось только тело, и именно там, в том проклятом месте, где заканчивается граница реального мира и начинаются владения ада. «Почему?», – она сотню раз себя спрашивала в ту пору, – «Почему мой сын должен гореть в пламени? Неужели моё грехопадение передалось сыну? Он то не успел ничего натворить, за что должен расплачиваться». За тот месяц Бет ни единожды молилась, хотя к тому времени и позабыла, что это значит, так неприглядно ей казалось тогда просить о пощаде неведомые силы, когда настоящие реальные убивали и отбирали еду. Но она молилась, просила Бога, что Уолтер смог выжить, побороть чуму и вырасти сильным, смелым, отважным мужчиной, как и его отец.

Бет и сейчас вспоминала, сидя у окна, как ей было тогда плохо, как она не спала ночей, всё вслушивалась в дыхание сына, как бродила поблизости, пока он причитал о паре и свисте. Милости просила она, единственной милости, которую может просить в отчаянии мать. Как она хотела его рождения, как желала стать родителем, это чувство превозмогало все невзгоды. Если она заберёт дитя с улицы, то вправе ли она назваться матерью своему сыну? Она нужна ему, а он ей, как нужна человеку еда, как нужна чужая тёплая плоть или как нужен сон, который чудодейственным образом снимает дневную усталость. Девочка чужая, и хоть Бет стало её на мгновение жалко, и она отдала запас муки, но нужно ли такому забвению случиться вновь? Мука предназначалась тогда и её возлюбленному, тело которого так и не долежало до весны, пропало в одну тёмную ночь, и тогда всё было правильным, она возместила жизнь одного и тем заслужила расплату за не вырытую могилу, но то было давним прошлым, и мешок муки не мог сравнится с целой кучей лет заботы о сиротке. Родители знают, рожая дитя, что могут оставить таких малюток раньше совершеннолетия и понимают всю тяжесть, не всем суждено прожить жизнь, и не каждый способен вырасти в окружении заботливых рук, сиротство везде, особенно много стало таких детей после чёрной зимы, предаваться унынию по одной девочке было беспечно.

Избрав оставаться матерью одному ребёнку, женщина усилием воли заставила себя подняться, её глаза, полные сухой истерики, разрывались на части. Ни моргнуть, ни выпустить слезу не удавалось, а потому приходилось смотреть на адские муки ребёнка; от этой картины не находилось спасения, не придумали ещё худшей расплаты за намерение совершить злодеяние. И вдруг, тонкие ножки девочки подвернулись, она скользнула наземь, как веточка, упавшая с дерева, не по возрасту маленькое крошечное создание упало на отшибе в ожидании смерти. Завтра с утра она испустит дух, не переживёт ночь. Когда люди теряют волю к жизни, остаётся всего несколько часов до конца, сколько бы до этого не переживал несчастий, именно сломленный дух отбирает последнюю мочь. Пока Нес ходила, можно было утешать себя, что она вскоре уйдёт, ей надоест слоняться и захочется спать, и по утру женщина бы не чувствовала такого стыда, как сейчас.

Бет вспомнила ночь, яркое тёмное пятно на памяти, которое она не в силах была позабыть, оно напоминало о себе каждый день, не давая спокойствия. В ту ночь женщина сидела и слушала дыхание сына, его сердце стало колотиться гораздо реже, а она знала, что когда сердце сдаётся, тело отмирает следом, ночь стала роковой, если Уолтер не оправится к утру, то эти часы стали бы последним оплотом единения сына и матери. Тогда, казалось, больше нет в целом свете веры, она забрела под толстую крону ивы, что стоит на берегу быстрой реки и прячется ото всех, чтобы её не увидали. Бет ощущала, что её ребёнку плохо, но поделать ничего не могла и крепче сжимала его руку. Она хотела, чтобы её никчёмную жизнь забрали в обмен на спасение того, кто должен продолжить видеть мир. Проснувшись после тягостной ночи, Бет ожидала найти тело сына бездыханным, но, к удивлению, обнаружила, что её ребёнок сидит за столом и тихонечко, устало, хлебает суп. Счастье озарило их дом, в тот момент женщина поклялась, что спасёт жизнь другого за такую неслыханную радость. До сегодняшнего дня она думала, что заплатила долг с лихвой, но только сейчас поняла, как мало на самом деле сделала, и что Бог специально послал ей испытание. Больше она не могла противиться зову и отворила дверь, и забрала девочку внутрь, и закутала в одеяло. Нес так и не проснулась, пока её кутали, а завтра ей предстояло стать дочерью матери. Бет же предстояло стать матерью дочери, и женщина поклялась, что вырастит её как своё дитя, никогда не укажет на дверь, не заберёт часть еды, будет заботиться и не сравнивать с сыном, и они оба будут её родными детьми, так и будет, а сегодня пора найти благословенный сон.