Читать книгу Чрез века - - Страница 7

Знакомый коридор пробирал до мурашек, и идея выйти на свет больше не казалась поистине стоящей. Пробираться под ненадёжными сводами, что покосились в беге людей к безопасности, было слабоумно. Куски рассыпанной грязи перекрывали лазейки одну за другой, приходилось сворачиваться, изгибаться, выворачиваться. Убежище угнетало теснотой, а лазейки и вовсе прибивали низко, заставляли ползти. В некоторых местах Нес разгибалась, но ненадолго лишь для того, чтобы снова пригнуться и уместиться в проходе. Сейчас они виделись уже, чем раньше, но раньше не приходилось идти долго, хватало короткого пути до ближайшего выхода, да и раньше не было удушающего безликого сидения под землёй. Укол совести пронзил сердце Нес, и ей стало тоскливо, когда она вспомнила товарищей, которых бросила позади. Она пыталась счесть их неважными, но, отойдя подальше, почуяла, как дороги ей эти люди, все, даже неузнанные, и как дорог ей каждый божий человек, и потому-то она так долго и не могла проявить волю, чтобы отбросить миссию. Страх отступил и дал право немного подумать о возвышенных мотивах, которые руководили Уолтером, а с его мыслями, это стало очень просто.

И снова тупик, придётся вывернуть обратно, вернуться к развилке, и как чудовищно долго она ползла, неужели дорога в ту сторону была настолько длинна? Нес казалось, что она потерялась, что идёт по одному и тому же маршруту, хотя знала карту ходов на память; но она совершенно не могла вспомнить, что чертил любимый на украденном листе, позже сожжённом в печи. Сосредотачиваясь на дыхании, ведь воздух добывать стало чрезвычайно трудно, девушка не в состояние была вспомнить. В узком проходе, видно не доделанном, а она и позабыла, Нес уткнулась носом в грязь. Самое дурное, что, когда на корячках продвигаешься вперёд, то не можешь оценить дорогу и не можешь знать понапрасну ли тратишь силы, ведь за очередным поворотом может скрываться тупик.

Голова девушки закружилась, а дыхание спёрло, и чтобы не завалиться, Нес улеглась, перевернулась на спину и судорожно начала вдыхать. Спёртый затхлый воздух кончался, а неуёмные лёгкие девы нуждались в добавке. Сверху посыпалась земля, заползала прямо в ноздри, и, в приступе очередного дыхания, она проскочила в горло. Нес в панике встрепенулась, подскочила, ударившись о верхушку капкана. Она закашлялась и, как можно скорее, заковыляла обратно, предчувствие не подвело, вскоре послышался грохот, позади осталась куча обваленной земли, которая бы похоронила, останься она там чуть дольше. Мокрые ладони и безудержный запал выжить быстро несли через непроходимые неизведанные тропы, которые издёвкой манили в ловушку. Вернувшись вскоре к развилке, Нес осторожно вошла в противоположную часть. «И как я могла забыть, что нужно направо?», – девушка вне себя от ужаса вспомнила схему до мельчайших подробностей, – «Глупая, глупая голова!», – кляла она себя, пока впопыхах поднималась, пока бежала вперёд, теперь вспомнив, куда нужно идти.

Пару шагов и она оказалась на свободе, пришлось постараться, чтобы выбраться на поверхность. В этот раз проход скрывался не под тяжёлым камнем, а под деревянным люком бывшего колодца, но и он был тяжеловат, чтобы, сходу, его отодвинуть. Выглянув предварительно в проделанную щель, Нес убедилась, что поблизости никого, и быстро довершила дело, вылезла, закрыла вход и отбежала на приличное расстояние, чтобы никто не заметил, откуда она вышла, и уже после обнаружила, что на улице день. Солнце стояло в зените, высоко над макушками деревьев и, взглянув наверх, девушка сразу осознала, как соскучилась по природному благоговению, и глаза, которые заломило от яркости с непривычки, не помешали довольствоваться ясной погодой. Впору было смотреть весь день на светило и радоваться, что жизнь не закончилась под землёй, сейчас и умереть было не жаль, когда напоследок увидел могущественное превосходство неведомых земных явлений.

В середине дня люди обычно устраивают передышку, едят взятую из дома еду, обмениваются новостями, и Нес очутилась перед сомнением, что делать дальше: идти, как ни в чём небывало, на работу и собирать урожай, либо же отправиться домой и уже завтрашним утром присоединиться к работягам. Вряд ли её отсутствие осталось незамеченным, но можно было притвориться, что она целый день провела в бреду, в своей постели, если, конечно, её дом уже не обсмотрели, а его скорее всего точно обсмотрели в числе первых, он стоял наиболее близко к дворцу. Тягостные думы выбора пути следования сильно стучали по вискам. Когда дева отправлялась наружу, решение было принято быстро, но совсем не обдуманно. Она в тот момент поддалась примитивным инстинктам, мало представляя, как нужно действовать, месть и слепая ненависть вытащили её наверх, не дав ни одного толкового плана, а Уолтер, в голове, как назло, замолчал, давая ей шанс разобраться самостоятельно.

Прежде чем идти в центр города, Нес осмотрелась вокруг и улеглась на траву, ноги благодарно поникли и распластались на прохладной земле. Несмотря на осень погода даровала тепло, и, если бы не жгучее лето, впору было бы радоваться приятной смене сезонов и ловить лучи солнца, пока оно грело и ласково припекало лицо. Закрыв глаза, девушка подивилась, что за дивный мир, и как она могла его видеть в погибели, вражда между людьми – не должна уничтожить нечто поистине прекрасное. Ей стоило бы вспомнить об этом раньше, чем она утвердила приговор целому миру. «Нет, ты не погибнешь, я знаю, ты мир и не такое переживал, ты дождёшься меня, я быстро, просто подожди ещё самую малость, прошу», – Нес вцепилась в траву обеими руками и, зачерпнув её, выдернула с корнями, оставив два пустых следа. На месте пустот на будущий год снова завяжется трава, природа по-своему обновится и оживёт, в то время как многие люди, которые не имеют подобных магических свойств, попросту умрут. Нес заволновалась от мысли о гибели, но глупая жалость не могла никого спасти. Новые жертвы, и только она была во власти что-либо изменить, да и то не в эту осень, как жаль, что не в эту.

Почти уснув, но не поддавшись на уговоры мороки, Нес встала сначала на колени, а после, медленно, в полный рост. Её одежда, волосы, покрытые толстым слоем грязи, однозначно привлекут взгляды зевак. Как же было глупо думать о работе сегодня, надо было скорее бежать домой, но прежде умыться ключевой водой из реки. Мокрый человек не вызовет много подозрений в отличии от грязного, и также было важно избавиться от заметной формы мятежника, но Нес позабыла забрать обычный сарафан снизу, убежав от темноты и давления стен. Она не подумала ни о чём, вот как бывает, когда после долгой поры снова учишься делать первый шаг. Нес совсем позабыла, что команды и приказы боле не существуют. Избавившись от верхней рубахи и приведя свои волосы и лицо в божеский вид перед отражением в прозрачных водах реки, девушка заторопилась назад, домой. Ступив на улицы города, она закоулками пробиралась вглубь, страшась наткнуться на людей или, того хуже, на стражу. Побег в самый зенит был откровенной дуростью, куда легче не быть обнаруженной в полуночных тенях. Предостережения об опасности неосторожных действий только сейчас, посреди залитых солнцем улиц, стали, крадучись, намекать на то, что о них позабыли.

Стараясь прятаться за бочками, извиваться под колёсами телег при дворах, Нес, перебежками, забегала то под одну тень, то под другую. Сердце отчаянно колотилось, и зрение, в вечной настороженности, затмевало полное отсутствие признаков жизни в городе. Девушка не замечала, как тихо и пустынно, ни одна живая душа не объявлялась на горизонте. Во время работы взрослых дети обычно скитаются по улицам, сбиваются в стайки, иногда играют, но сегодня дворы опустели, а в домах едва колыхались занавески, из-за которых люди иногда поглядывали, что делается снаружи. Горожане с замиранием сердца ожидали вторжения стражи, которая последовательно продвигалась по городу, прочёсывая местность третий раз за утро. Полные страхом глаза не вглядывались в снующую по углам точку, им некогда было думать о странной девушке, которая под страхом смерти выбралась сегодня на улицу из тёплого уютного дома. К радости людей, стража хотя бы никого не трогала, если в доме обнаруживалась семья в полном составе. Если же кого-то из мужчин не хватало за бревенчатыми стенами, здесь оставалось только надеяться, что тебя не убьют, и без сплетен все доподлинно понимали, что ночью случилось нечто вопиющие; все сознавали пропавших не следует ждать обратно, нужно думать о себе, думать о том, как бы тебя не прирезали в ходе допроса.

Но Нес не знала обо всём этом и опасалась совсем не того, чего следовало бы бояться. Страх вернулся, но закрыл чутьё, а когда ощущения не подсказывают и зрение не помогает, слепец тот, кто не видит очевидных вещей, а скованный страхом слепец и вовсе абсолютно беззащитен. И девушка продвигалась вперёд, не останавливаясь, пряталась за тенями, но не видела истины, просто шла, как заговорённая, к смерти. Завернув за очередной угол, она не заметила, как в окне быстро задёрнулась занавесь, не заметила и на следующем повороте, как ребёнок, пожелавший выйти наружу, был за мгновение затянут внутрь сильной отцовской рукой, и не обратила внимание, как в дали мелькнули натёртые до блеска латы, зазвенели доспехи. Нес встала посреди улицы, застыла от приближавшейся пытки, её точно будут пытать, ведь голову Уолтера точно отправили на пик, и кого если не её истязать, ведь именно она жила с зачинщиком в одном доме. Страх боли затмил все остальные чувства, а она и не подозревала, как боится ожидавших мук.

Застыв в нетерпении, ведь бежать было некуда, Нес положила руку на грудь, чтобы во время задержания суметь выхватить припасённый нож и зарезать несколько гадов. На лице у девушки отобразилось безумство, а глаза загорелись, завертелись в орбитах, она облизнула губы и провалилась в иллюзорный совершенный мир будущего, ведь именно в нём и заключался для неё рай. Встав в стойку, она приготовилась к битве. Скрип калитки отрезвил, и девушка потеряла бдительность, оставив идущую на горизонте стражу в неведении о том, что они уже приговорены к смерти.

– Заходи, юная дева, – голос старика позвал внутрь и, не теряя времени, она быстро забежала.

Стража прошла мимо, они невнимательно глянули на старика, прикрывшего спиной странницу, и удалились до следующего раза, когда снова пройдут мимо этого дома. Нес сразу же, как латы скрылись, всполошилась и вышла из-под защиты, чтобы узнать, где очутилась и когда поняла это, то её ноги дёрнулись, а тело покорёжило от потрясения. Над порогом избы висел деревянный крест, а спасителем оказался единственный в городе служитель Бога. Она находилась в приходе. Нес в первозданном ужасе ощутила, как её конечности затряслись, коленки подогнулись, и лицо сковало помешательство. Старик, напротив, выглядел отстранённо и благоговейно, словно всегда знал, что к нему придёт грешница, задумавшая убийство матери.

– Пойдём внутрь, выпьем травяную настойку, и я выслушаю тебя, милая.

Вместо того, чтобы принять предложение Нес отступила на шаг назад, будто крест, что висел над порогом мог добраться до её макушки и испепелить сразу же, когда у неё проскочит мысль войти. Старик выглядел неопасно в отличии от креста, но кто его знает, она наслушалась старых сказок про муки, коими наказывали батюшки за непослушание, добрый взгляд не вызывал ни капли доверия. И непозволительно долгая жизнь, как добиться годов, что делают волосы серыми, а кожу дряблой и обвисшей. За всю жизнь Нес не видала настолько иссушенного человека до пределов дворов дворца, старик, мертвецки бледный и лишённый влаги, видно не мало заплатил за долголетие. Дева точно не знала, сколько служителю лет, но по слухам, ходившем по городу, страшно сказать: около шестидесяти.

– Ты боишься меня?

– Не вас, – ответила Нес и косо глянула на крест сверху порога.

Батюшка улыбнулся устрашающей лыбой и, медленно ковыляя подошёл к дому, встал на цыпочки и, в несвойственной для стариков манере, подскочил и сорвал крест, аккуратно его завернул в тряпицу и положил на скамейке возле окна, и только потом вернулся обратно.

– Если это всё, то можешь зайти. Теперь тебе не должно быть страшно.

Говорить, что и старец вызывает опасения, дева не решилась и прошла внутрь. К счастью, внутри дом был совершенно обычный без атрибутики и специальных божественных символов. Как и во всех избах в комнате стояла печь, наспех заправленная постель, да и стол с одним покосившимся стулом. Обычно старик не пускал в дом незнакомцев, изредка лишь венчал молодых около порога дома или крестил детей, доживших до года, на заднем дворе. Нес не спешила садиться, поэтому встала в нерешительности в углу, собираясь прятаться здесь до захода солнца, а потом двинуться к своему дому, как и планировала. Обойти родственников выживших, как она и обещала, сейчас было равно самоубийству. Старик же не стал больше ничего говорить и занялся привычной рутиной, натопил печь, поставил на огонь жестянку с водой и сел ждать. Его действия вызывали зевоту, а натопленный дом морил ко сну, а травы, что старик кинул в воду, развеявшись по комнате, умиротворили.

– Это мята? – спросила Нес, – И кажется немного вербены.

– И секретный ингредиент: пара листов от куста смородины для кислинки.

Старик поставил напиток на стол и медленно заковылял в направлении люка, где хранил запасы. Под пристальным наблюдением гости он наклонился, немного подбочившись и издав тихий стон, его суставы непосильно ломило, старик вытащил разнообразные вкусности, которые обычно и за всю жизнь не увидишь. Варенье из ягод, вяленые засахаренные яблоки и груши, немного леденцов и, как венец торжества, пирожки со всяческими начинками. Изобилие угощений сводило с ума не только желудок, но и разум, и Нес почудилось будто это видение или самый прекрасный сон. Она, не помня себя, приблизилась к столу и потрогала пирожки и, только когда они не исчезли, сумела признаться самой себе: яства реальны. Раньше ей приходилось видеть разного рода вкусности, но в пределах дворца, да и то в перебежках между погонями, поэтому отведать нечто подобное до сих пор не удалось. Забыв спросить разрешения, девушка села и положила в рот леденец, его сладость обволокла, от чего она не сумела сдержать наплыв слюней и, с жадность, набросилась на другую пищу, только успевая что прихлёбывать травяную настойку. Покончив набивать брюхо, Нес стало совестно от чрезмерного чревоугодия, но как ей однажды сказали: голодный человек не ведает грехов.

За окном солнце светило до сих пор ярко, оно лишь слегка приспустилось, но не спешило прятаться, а казалось, что не меньше пары недель прошло в дурмане, в доме, что в закромах таил так много богатств. Наконец, в голове Нес многое встало на свои места, батюшка никогда не голодал, вот от чего он жил долго, ей и раньше казалось, что питание существенно влияет на продолжительность жизни, но сегодня ей удалось убедиться в своих подозрениях. Настойка заработала в полную мощь и удерживать глаза открытыми становилось всё труднее и труднее, алкоголь меньше клонил в сон, чем травяной отвар. Чтобы не заснуть за столом и сдержать мысли, Нес решила скоротать время за приятной беседой, видно старик с самого начала так и задумал, а потому совершенно не удивился вопросу.

– Почему в городе тихо?

– Ты заметила, а я думал, что нет, так кралась, будто нет ничего для тебя вокруг, будто и ты невидимка.

Усмешка старика покоробила, Нес и не подозревала, что и служители могут подшучивать, она-то полагала, что они не умеют смеяться. «И почему я испугалась его, он же обычный человек, как и я, как и Уолтер, когда был жив», – Нес встрепенулась и забила неугодную мысль обратно, и с чего ей вздумалось постоянно себе напоминать о том, что любимый покинул мир?

– Так почему тихо? – Нес повторила вопрос.

– Потому что стража приказала сегодня сидеть по домам и не высовывать носа на улицу. Я думаю, тебе не нужно объяснять почему, ты умная девочка.

И снова ошибка присущая обычным людям, когда они впервые сталкивались с Нес: видеть в ней одарённую разумом; знали бы они, как она мучается от своей глупости, как желает познать все причуды мира, понять законы природы. Вся жизнь девы в полной мере зависела от интеллекта других, тех, кто был способен обрести понимание и передать ей жалкие крохи. Глупость в людях более заразительна, чем ум, и приходится тщательно вслушиваться в слова, просить повторять сотни раз прежде, чем хоть что-то запомнится. Если бы она не участвовала в ночной западне, вряд ли бы догадалась о каких вещах говорит дед, но такова была участь тех, кому не повезло от рождения быть прозорливым.

– А вы объясните, я много не знаю, – заупрямилась Нес и сама поразилась, чего вздумала настаивать.

– Жуткие дела творились ночью. Множество жизней было забрано, деточка. И не говори, что не участвовала, не говори, что и сама не отбирала жизни.

Взгляд старика, нахмурившись, скосился, девушке стало не по себе, показалось, будто её собираются покарать за грехи, и она напряглась, захотелось уйти из дома, который принял и спас, но перестал давать чувство безопасности. И тут старик снова пришёл в себя, перестал жутко гримасничать, а лишь устало причмокнул, стал собирать яства и припрятывать обратно в погреб. Нес смотрела заворожённо, но не могла отвести глаза, а желание уйти нарастало. Каждое мгновение промедления дикими встрясками выпроваживало из избы, и если бы не стража, что гуляла по окрестностям, она бы побежала со всех ног, вернулась бы домой, какая бы опасность не поджидала, улеглась бы на пол, вдохнула бы запах рубашки Уолтера, так и валялась бы; и время бы шло, шло, и оно бы проходило не зря, а проходило в её наяву прорвавшихся кошмарах, самых страшных сновидениях, что бывают в угаре ночи, в иллюзии, что время вернулось вспять; галлюцинации прошлого бы закружили, и ей бы было прекрасно в мире, где смерть не существует, где вечность один бесконечный момент. Но всё это суета, морока, и приходилось ждать здесь, ждать захода солнца, верить, что можно изменить предначертанное, не бросить мечты Уолтера, не развеять их по ветру.

– Откуда вы знаете, где я была ночью? Я бродила в лесу, бессонница, знаете ли, – Нес не прекращала попытки переубедить старика в своей непричастности, пусть поверит во враньё и удовлетворится ложью.

Дева не очень понимала, от чего ей важно мнение какого-то старика, прежде ей не думалось ожидать от него похвалы, но выражение лица батюшки, на миг выдавшее презрение, поразило, и Нес перестала соображать, видно страх отчуждения от лица, привилегированного правильностью, забирал последние надежды попасть в воображаемый рай, и пусть её слова полная ложь, зато это то, чего она реально бы желала. Ночь и руки, покрытое кровью людей, не забудутся, но она не сможет признать, что поступила дурно; если бы не она их убила, то они бы забрали её жизнь. И всё же убийство по необходимости – тоже грех, и вспоминая то, как кровожадно бросила умирать недобитого воина, говоря языком божественным – грех, без права на искупление. Нес в тот момент преисполнилась яростью и ненавистью, и в глазах батюшки точна была грешна.

– Разве твоя одежда не говорит за себя? И ты шла перебежками, скрываясь, а придя ко мне испугалась креста, а значит ты видишь, что совершила непоправимое, – Нес промолчала, – Разве правильно вершить правосудие, убивая людей? Праведный путь не предполагает ненужных жертв.

– А разве правильно отбирать у людей еду, вынуждая голодать!? – дева не на шутку разозлилась и, не ведая себя, в гневе повысила голос, – А разве правильно, что дети не вырастают!? Разве правильно жировать на людском труде!? Разве правильно убивать молодых мужчин, которые забрали причитающееся!? Не говорите мне ничего о правильности или мне придётся уйти.

Отвернувшись к окну, Нес вспомнила засаду ночи, вспомнила, как убивали её товарищей, бессовестно загнав по углам. Грудь её налилась от ярости, а дыхание со свистом отзванивалось в тишине. Она хотела заплакать, чтобы освободиться, чтобы бушующая тревога покинула тело, но слёзы, как назло, не шли, что злило ещё сильнее. Мама однажды сказала, что успела к двадцати выплакать все слёзы, Нес тогда не поверила, но видно и дня неё момент иссушения наступил. Когда слёзы текут из глаз они высвобождают давно потерянную человечность, они дают свободу и глоток воздуха, и теперь, когда они полностью исчезли, то освобождение не наступит, а удушение будет нарастать, пока не отберёт волю, не преклонит под гнётом совести. Мораль – чёртова потаскуха, она решает за тебя, что твои выборы не правильны. И снова чёртова правильность, такое заезженное потерявшее лоск слово, от него веет отчаянием и бедой. Сделаны ли поступки тех, кто хочет найти спасение в рае на закате жизни, по совести? И разве им, тем, кто забирал жизни, уготован рай? Действительно ли они провинились меньше, чем мятежники? Если так, то почему тогда ей следует бояться, её поступки, не их, спасали невинные жизни. Три года, три года она благочестиво делилась едой, ни разу не отказала в куске хлеба, что ж теперь унывать, если она проклята, то уже не вымолить прощения при любом из исходов.

– Вы правда верите, что нам уготован рай или ад по земным делам, или же это бредня старых людей? – успокоившись, поинтересовалась Нес у старика, что сел на кровать.

– Я не верю, я знаю, что так и есть. Как солнце встаёт по утру, как заходит вечером, как щебечут пташки, как муравьи собирают припасы, так и жизнь после смерти существует, и, если ты не видишь чего-то, это не значит, что этого не существует.

Батюшка задумался, ему в голову забрела удивительная мысль, которой он бы хотел поделиться с упрямой гостьей, но не успел, за окном замяукала животинка. Позабыв, что хотелось сказать, старик привстал с кровати и заглянул через стекло на задний двор, его морщины разгладились, а лицо стало светлым и радостным. По привычной схеме он вытащил из закромов чудеса: коровье молоко, творог, куски мяса; и без зазрений совести запустил пару облезлых кошек через дверь, поставив прекрасную пищу, предназначенную для людей, под морды никчёмным животным. Глаза Нес округлились от неслыханной щедрости. Как человеку, который не каждый день ел и которому еда доставалась самая простая, ей было невозможно поверить в то, что животные едят куда лучше, чем многие люди. А старик смотрел на то, как причмокивают кошачьи морды, и довольно лыбился. Кошки, которые по зиме казалось вымрут, к весне плодились по новой и наполняли улицы до следующей осени. Дети умилялись пушистым созданиям, просили подобрать животинку домой, но родители откровенно насмехались над предложением обеспечить кровом животное и лишь изредка прикармливали кошек всякого рода помоями, чтобы те ловили крыс именно на их дворе.

– Вы дали кошкам творог и мясо? – Нес спросила, пребывая в крайней степени ужаса, словно еду отобрали прямо из её рта, – Вы покормили животных, а не людей, которые сейчас собирают в поте лица урожай и бояться не пережить предстоящую зиму.

– Я сделал так, как считаю нужным, животные абсолютно беспомощны, они зависят от человека также, как и мы от них, – пояснил старик.

– Как это? Кошки ловят мышей только и всего, чем мы зависим друг от друга?

– Ловят мышей, только и всего? Если бы они не ловили мышей, то весь урожай был бы съеден, и людей погибло бы зимой намного больше. А они зависят от нашего хорошего отношения, они может и кажутся независимыми, но это же совершенно не так, они ластятся, подставляют спинку, чтобы их почесали, выгибаются, ждут поощрения, только что говорить не могут. Любое живое существо – важная составляющая, нельзя уничтожить одно, не повредив следующее звено, мир он требует от нас уважительного отношения ко всему. Будь великодушна, тогда поймёшь.

Но Нес не собиралась понимать и слушать трёп. Когда ты никогда не испытывал нужду, голод, легко говорить о благодушии и уважении, когда ты прожил так много лет, что не жалко и умереть. Дева вновь отвернулась, невыносимо ей было смотреть, на кошек, жадно лакавших молоко, наедаясь досыта. «Что бы сказал Уолтер?», – Нес устала спрашивала его отголосок внутри себя, – «Почему ты меня бросил, когда я в тебе нуждаюсь, я же не справлюсь, во мне много противоречий, как говорила наша мама, такая как я не способна разобраться, я даже сейчас не знаю, что делать… Но и ты же не знал». Разочарование волной окотило, нахлынуло и спало, будто целая жизнь просквозило в сегодняшний длинный, длинный день, а солнце всё продолжало высоко отсвечивать, не думало прекращать агонию. «Если бы знать, что время такое и как оно течёт, есть ли ему мерило, если бы знать, медленно ли оно протекает или скоротечно, или оно всего лишь забвение дня, то мне стало бы легче?», – подобрав руки, Нес припала к окну, подсчитывая сколько осталось ждать вечера, мысленно попросив день, именно сегодня, идти слегка побыстрее.

– Почему вы мне помогли, если считаете грешницей? – задала очередной волнующий вопрос Нес.

– Потому что верю, что ты способна понять, что была не в праве отбирать жизнь. Я думаю, ты небезнадёжна, я помню твою настоящую маму, и как она просила меня одарить тебя благодатью, чтобы ты смогла жить.

– Вы помните мою маму? – от неожиданности Нес повернулась, позабыв о просьбе ко дню закончиться побыстрее.

– Я помню каждого, кто здесь живёт, даже почившего в земле, – старик медленно потянулся, сбросив напряжение с затёкших конечностей, – Я помню её совсем маленькой, она была очень шумной, вечно суетилась, бегала, но это вызывало лишь умиление, дети, они и должны быть такими. А потом у неё появились дети, и её задор исчез, и в глазах зародилось волнение, она каждый день тревожилась за вас.

Как бы Нес хотела узнать побольше о своей родной матери, такой неузнанной и, по воспоминаниям, кроткой, но незачем было дразнить взбунтовавшиеся чувства, они не вернут её к жизни, как впрочем не возвращают к жизни никого, а боль, ей и так было непомерно больно, сердце сжималось от тоски. Как много смертей было на её пути и сколько будет ещё, и сможет ли она впитывать горе до бесконечности; если продолжит, то её разум совсем обезумит, лучше не знать, лучше остаться в забвении.

– Остановитесь, – взмолилась Нес, – Я не могу слушать.

– Дитя, ты так юна и так мне напоминаешь её, твою мать, но, если ты не хочешь, заставлять не буду, – старик от чего-то подобрел, и его теплота окутала с ног до головы, – Но, если когда-нибудь решишься, дай знать, а пока можешь продолжить задавать вопросы, отвечу на любые, ты не стесняйся, я за свою жизнь услышал так много худого, что уже привык, и ты не сможешь меня удивить, я знаю все твои горести, они ужасны, но бывает и куда хуже.

– Хорошо. Тогда у меня и правда есть ещё один вопрос. Почему вы жестоки?

– Что ты имеешь в виду?

– Почему у вас есть еда, но вы делитесь с животными, а не с людьми? Почему вы сделали из меня грешницу только за то, что я пыталась этих людей накормить? Почему вы ничего не делаете, сидите в тепле и несёте чушь про праведность, когда мир погряз в грязи? Это для меня жестокость.

На миг Нес стало совестно, как она может учить морали, когда едва ли не все шаги в жизни были предприняты за неё. Ох, почему же в её голове, после ухода Уолтера, роились только гнусные мысли? Вся эта изба и спасение, и еда, и кошки, и обыденность, с которой она возжелала когда-то расстаться, и смерть, и некое подобие жизни давали предположение, что она сама нереальна; это сон, который заставил стонать во сне, не отпустил; и не было опушки леса, яркого солнца, бодрящей речной воды. И застряла она под землёй, и нет города, улиц, стражи, злобы, нет никакой нужды идти ни вперёд, ни назад, ведь и ты в сущности недвижим. И заход, он поэтому не наступает, он ждёт, когда девушка очнётся, выйдет наружу, чтобы вновь старик спас, вновь загнал к себе под крышу, напоил отваром, отогрел пирожками, сладостная вереница событий продолжится, и капкан не спадёт. И можно очнуться, понять, что земля вокруг, а ты под завалом, ведь не выбрался вовремя; ты похоронен там, в вырытой руками любимого, могиле; и она же, зараза, уже при жизни тебе была предназначена, а ты по глупости и не понял.

– Я жесток, признаю, – отозвался батюшка, – Жестокость, она, по твоим словам, представляется путём веры, который я избрал, а так как отступать мне уже некуда, то поэтому и продолжаю быть жестоким. Я не выбирал стать священником, это сделал за меня мой отец, но я следую его указаниям, потому что знаю, что он прав. Ты думаешь мне важна еда, но это не верно, я не выбирал, чтобы мне её приносили, а мне её приносят с избытком. Ты удивишься, но люди в довольствии тоже боятся смерти и считают, что таким образом смогут искупить свои злодеяния.

– Так значит вы видите их злодейства? – перебила Нес в ажиотажном вдохновении.

– Вижу и их грехи, и грехи всех людей. Это моя работа. Да только это тяжело видеть чужие грехи, а куда тяжелее не иметь право вмешиваться. Те, кто выбрал служение или не выбирал, не имеет значения, скован. Я уже и не человек вовсе, так наблюдатель, но как бывший человек, не утративший чувств полностью, мне, как и тебе, тревожно просто смотреть. Но что поделать, этой мой крест и по нему меня будут судить. Я вижу несправедливость, но выступить против не имею права, вера не вмешивается в людскую жизнь без спроса и не заставляет одуматься.

– Но это же двуличие! – ахнула девушка.

– Возможно, но мне остаётся только жить и молиться, а вы, молодые, непорочные до ныне люди исправляете несовершенства мира, губя себя. И это мне приходится сносить тоже, но я уже привык, это доля таких, как я, – пояснил батюшка и прикрыл глаза, будто уснул, но это было всего лишь видимостью, – Я закрываю глаза, не принимаю ничью сторону, а открыв плачу, мне очень жаль, что твои друзья сегодня погибли, но мне также и жаль тех, кто погиб и от их рук, – старик поднял веки, – Каждая человеческая жизнь – ценный дар, а мы разбрасываемся им в поисках чего-то на земле, не думаю о вечном. И знаешь, никто так и не узнает, есть ли в этих поисках смысла, не я, не ты, не наши потомки, а всё потому, что люди не прекратят убивать, природа человека, я боюсь, и впредь пересилит здравый смысл, и люди не придут к миру.

«Верно», – подумала Нес, – «Борьба не прекратится, она, как яд, проникнет в умы, породит взаимную ненависть и неприязнь, мига для жизни никогда не останется». В отличии от старика девушка не до конца верила в жизнь после смерти, а потому ей было гораздо печальнее осознавать, что отчаяние вкупе с непродуманным счастьем разрушат мир будущего. Не возродится сказка, о которой они с Уолтером так долго мечтали, которая придавала сил просыпаться и двигаться вперёд, как заведённые. Все мимолётные дни вместе утеряны, а если и правда ад и рай вымысел, то и смерть не даст полюбоваться на неосуществившееся на земле будущее. Придётся и дальше подстраивать мир под себя, пока не отдашь концы, и даже тогда хрупкому равновесию может прийти конец. И Нес вздрогнула и заприметила, что солнце перекатилось к противоположному горизонту, а значит день сдвинулся с мёртвой точки, а значит скоро придёт пора уходить.

Замыслы, придётся найти их в бредне дней, уладить дела, залатать прохудившиеся дыры и идти, идти до конца, без устали, без права на промедление. Нес вдруг заупрямилась, заныла от безысходности будущего, которое не наступит и огляделась по сторонам, чтобы узнать, а где скрывается правда, есть ли в доме старца ответ. Нет, и здесь она не нашла ответ, ни слова батюшки, ни её мысли – не принесли ясности, а внизу, под землёй сидели в ожидании товарищи, окутанные жаром, измученные, голодные. Но Нес не спешила думать о том, как побыстрее навестить друзей, как пронести им еды, придётся ждать подходящего случая, она сама едва ли была живой. Пока она сидела здесь, ей ничего не грозило, а как придёт пора покинуть пристанище, тут и начнётся главная проблема, человек ли она теперь или зверь? Для стражи она станет добычей, дом, который пригоже принял после скитания в одиночестве, и дом, что стоял напротив, оба они больше не были пристанищем, придётся скрываться, но сколько? Изгнанные люди, брошенные всеми, и ей снова придётся вернуться к таким же, как и она, и это снедало, не давало порадоваться наступающей тьме.

– О, люди, выйдите на свободу! Убедитесь во лжи! О, люди, бросьте страдать, отдайтесь на волю нашего господина, нашего истинного Бога!

Возглас снаружи заставил Нес подпрыгнуть, она сразу поняла, кто именно, наплевав на приказ, по средине дня выбрался из домов и сейчас бродил по округе, пугая народ. Шарлатаны, что вздумали указывать людям истину, не испугались нести свою новую веру в массу. Когда, если не сегодня. Горожане сидят по домам, уставившись в окна, и им придётся слушать речь от конца до начала, хотят ли они того или нет. Люди припадут при малейшем упоминании верного спасителя, припадут слову, которое несут антихристы в мир, ведь люди напуганы, а кто если не испуганный человек способен поверить в любую чушь, только бы выжить. Нес и сама уставилась жадно в окно, словно возжелав присоединиться к вяло двигавшейся процессии. После слов старца, который не снискал в её глазах уважения, который запрятался в сытом тихом месте, деве хотелось найти тех, кто действительно готов действовать во спасение, а не просто сидеть на месте, прикрываясь невозможностью выбирать путь.

– Люди, наделённые умом, вы, как никто иной, понимаете, что ваш путь обманчив. Не доверяйте никому, будьте с нами, ведь именно мы знаем правду, – завывал голос впереди стоявшего в процессии мужа, облачённого в длинную мантию, – Прекратите мольбы вашему лживому Богу, есть один истинный, и он уже среди нас, на конце земли, ждёт вас, когда вы наконец прозреете. Люди, явите ему свою душу, и тогда каждый будет спасён!

Заманчивое предложение, как хлыстом, ударило по щекам Нес, заставив отринуть реальность и воссоединиться с речами распутников, нёсших свою версию мира. Мужи ласково пели, уши принимали голоса странствовавших по миру, как верное заявление, и дева заулыбалась, а процессия продолжала идти, покрывая своими голосами дороги. Вокруг, в ближайших к возгласам домах, завертелась жизнь, многие вышли на крыльцо, заворожённо наблюдая, как иное разумение отбирает сомнения, порождая в душах более приемлемую реальность. Жалость к загубленным жизням, которые отобрал король, и Нес захлестнуло волной великого отчаяния, дарованного столь сладостной песней, нёсшей выход из западни. «Пора отдать жизнь в лапы Бога, что с нетерпением ждёт, и всё закончится», – деву взволновало желание покориться, – «Всего-то нужно прийти к концу мира, и там, где пар и свист, поглотиться; и там рай, а не в лживых речах старика».

– Люди, о, бренные создания, знайте, Бог он всегда был ближе, чем вы думали, он о вас не забыл и плачет, так горько плачет и терпеливо ждёт, когда вы образумитесь, люди! – глас становился всё громче, а глаза побитых людей всё шире, в каждом зрачке читалось желание убежать на край света, чтобы больше не приходила зима и стража, – Люди, будьте благоразумны! Вас не защитят стены, вас не спасут заборы, ваши дома бренны, но ваши жизни важны. Идите на вой, бредите через лес, через реки, бегите к вашему спасителю, не задумывайтесь. Там, в краю пара, найдите умиротворение! О, люди, не думайте, просто бегите, бегите!

«Он же хотел убежать. Уолтер знал, знал, что есть вдалеке спасение, а я всё пеклась о людях, как же я была глупа, и ему моя глупость передалась, я его заразила», – Нес со злобой, кулаком, врезала по своей голове, – «А теперь ты мёртв, и снова я напоминаю себе о том, что это так». Горожане в бреду сделали шаг вперёд, многие плакали, протягивая руки к тем, кто виделся спасением. Бег, но разве они способны сбежать, трусость не позволит и придётся жить во страхе, а Бог продолжить стонать, видя людское безумие, которое не даёт сломить страх. Ад, им говорили, что край света – есть ад, но кто прав священник ли, живущий в городе, но он одинок в своих убеждениях, нежели правы люди, что идут несломленные приказами? Казалось бы, выбор простой, но нет, люди привыкли оправдывать собственную трусость, и также, как и вышли, они вскоре войдут обратно, вернутся в дома, забудут, что им вещали, а процессия так и не образумит заблудших овец. Люди привыкли к страданиям, они не поверят, что есть выход, и похоронят себя своими же устрашающими мыслями, обрекут себя на постоянный непосильный труд, голод и смерть.

– Вы, увидайте правду, придите, узрите собственными глазами, какое чудо в конце мира. Чудесный механизм, что не посилен человеческому разумению предстанет пред вашими очами, и вы перестанете бояться, ведь только Господь способен на такое изящество. Вы, не бойтесь, откройте души новому, перестаньте считать конец мира обителью дьявола! – множество голосов слилось в унисон, все как один заголосили, неумолимо унося за собой спасение, – О, люди, вверьте нам жизнь, вверьте порождённому точному знамени, что указал Бог через механизм, способный выбрасывать ввысь клубы дума, способный издавать звуки сравнимые с песней тысячей ангелов. О незабываемое наслаждение вы испытаете, вы. Кто живёт поблизости от знамени, каждый день могут узреть знамение, так и вы не откажите себе в милости! Бойтесь умереть здесь, как ничтожества, но не бойтесь жить, как господа, в краю столь славном, где нет боли, страданий. О, люди, не бойтесь, идите за нами, не закрывайте двери, не бойтесь умереть по дороге, ведь сладостна та смерть, что сокращает путь к счастью.

В речах виделся дивный смысл, и Нес приготовилась уйти, бросить людей под землёй на муки и убежать от мыслей, что наполняют голову болью. Она ни единожды слушала, как разрастается песнь славной процессии, но никогда сильно не придавала ей значения, но сегодня убеждения подорвались, разочарование подталкивало в лапы проходимцев, а может и правда людей, желавших помочь. Они вещали о мире, о любви, их речь каждый раз менялась, но всегда несла одну неуклонную мысль: лучше смерть, чем жизнь, подобно рабам в услужении короля. И люди, кои считают дворец неприступной крепостью и кои свято почитают его владельца, изредка, в дни, когда песнь льётся, на мгновение, видят другую сторону жизни, но вскоре теряются, когда песнь смолкает. Будто наваждение не сходит с их умов, и верность королевству увеличивается, а вера в шарлатанов спадает. Но Нес больше не желала, чтобы её настрой спал, она хотела переиначить судьбу, но трусливо отошла от окна, прикрыв его занавеской, чтобы не слушать, не поддаваться влиянию. «И всё же мне так хочется избавления, но я не такая смелая, я побоюсь идти в одиночку, я жалкое существо», – плечи Нес сковало судорогой, она затряслась от мыслей о том, что продолжит влачить существование.

– Надеюсь, ты не поверила в лживость, что несут сектанты? – старец подошёл ближе и открыл окно нараспашку, насмешливо впустив ласковое заверение, нёсшееся отголосками из-за угла внутрь.

– Уж лучше, чем верить, что конец мира – всего лишь путь в ад, – резко ответила Нес, отпрыгнув от окна.

– Конец мира не ад, но и не рай, о котором они говорят, поверь.

– Так что же там?

– Я не знаю, я там не был, надо спросить тех, кто видел чудо, которое обещают люди в мантиях. Только вот я кого не спрашивал, никогда там не бывали.

«Вот и вся правда, которой нет. Что ждёт на границе мира? Стоит ли туда отправляться? И вера во что бы то ни было тает, как восковая свеча, а свет предстаёт ограниченным. И почему никто там не был, разве никто не решился?», – Нес приуныла, ожидая услышать бредни про ад, она разочаровалась куда сильнее, не услышав никакого объяснения вовсе. И дева снова погрустнела, вспомнив как звал Уолтер проверить, разузнать, где заканчивается ложь и начинается истина. Свет велик, но без осмотра, без проверки нельзя и представить насколько. Можно ли найти других людей за пределами царства или клочок, где люди их мира обитают, единственный пригодный для жизни? Но нет, ей теперь не узнать, она упустила момент, и сожаление – всё, что осталось; а любимый покоится где-то там, в руках ли матери, на пике ли или закопанный ли в земле. А он всего лишь хотел урвать счастье, проверить приемлемость чужих рассуждений, не доверившись всякого рода истинам. Книжки, которые удавалось достать, переписанные руками людей, передававшиеся от человека к человеку, они не могли дать всей правды, они умело завлекали в истории, но не давали ответов. Истории про пиратов, бороздящих бесконечные потоки воды или сказки про фей, осыпающих людей волшебной пылью, где граница между вымыслом и реальностью? Нес не дано было узнать, она могла бы не быть такой трусихой и отправиться в путешествие, но… И вдруг она подивилась, как быстро забыла о вещах более приближённых, более важных. И вот он Уолтер, во всей своей красе, не успокаивается, приходит и завладевает разумом бедной Нес, но она рада и такому мимолётному его присутствию. «Пусть бы совсем завладел моей головой и телом, мне бы не пришлось вытаскивать мир, самолично, из недр отчаяния», – подумала Нес, но не стала долго предаваться неосуществимому.

За улицами, за домами, за забором, за лесом скрывались друзья, молившие о спасении, и есть ли что-то, куда более важное, чем осуществление их небольшой, несмелой просьбы? Справедливый Густав, отважный Йозеф, необычайно смышлёный Алан и ещё шестнадцать людей, что горой стояли за любимого, они ни на миг не отстранились от плана, и сейчас, по стечению обстоятельств, готовы были продолжить борьбу. Борьба, не равная по силам, но дающая мнимую надежду – вновь подняться на поверхность земли; и Нес поняла, что готова направить отряд в новый путь в тот момент, когда снаружи раздались вопли. Сильные выкрики нечеловеческих голосов раздались через открытое окно, и девушка, перестав бояться, выглянула, обнаружив, что процессия, столкнувшись со стражей, шедшей навстречу, ниспала перед мечами, направленными промеж глаз. Половина мужей в длинных одеяниях стояла, поджидая, когда их черёд понести наказание, вторая же половина сносила удары хлыста по спинам. Одеяния разрывались от быстрых метких ударов, что хлестали промеж позвонков. Крик стоял невыносимый, в глазах Нес помутилось от количество неправедной боли. В чём они повинны, даже сели их речи и лживы, разве заслуживает человек истязание?

– Сделайте что-нибудь, перестаньте смотреть, – взмолилась Нес, ища взгляда священника.

Старец отводил свои стыдливые глаза, слушал нечеловеческий вой и где-то в глубине души, в самом потаённом из её закромов, радовался, что иноверцы получают по заслугам, но не мог признаться себе в этом. Жесткость присуща любому человеку, она испепеляет благие проявления, а такая наивная неприкрытая мольба милой молодой женщины вытаскивала наружу неведомый по силе стыд. Батюшка прикрывал глаза, чтобы не видеть гнусность своих мыслей, он прежде никогда не вмешивался, но он никогда и не не наблюдал истязание прямо перед своим домом, истязание, кроваво звучавшее через оконный проём. Обычно стража делала свои дела быстро, как будто укрывала одеялом вовек, а не орудовала хлыстом, заставляя человека выть от боли. Хлысты – медленная смерть, направленная на излом духа, и вся чернота и похоть доколе погребённых мыслей из-под него вырывается наружу у неподготовленных к физической боли тел. Слабые тела неспособны сопротивляться под пытками, лишь крайняя степень выносливости помогает претерпевать длительные мучения. О, люди, они страдают и молчаливо сносят побои, стоически терпят, пока их кости ломаются, зубы выдалбливаются, тела уродуются.

– Крики, они кричат, помогите, прошу!

Нес неприкрыто желала, чтобы её услышали. Как она поведёт за собой, как спасёт от гибели, если её слова ничтожны, если они не помогают уверовать? Крики продолжали нарастать, а удары становились чётче и болезненнее, плоть разрывалась, а девушка просто смотрела, смотрела, как смотрела и в день наказания Алана. Она прекрасно видела, что если плеть не остановится, то мальчишку забьют, но тогда она промолчала, но сейчас нужно было действовать, иначе смерть снова пришла бы, какая по счёту за день? «Прекратить, надо прекратить поскорее», – вертелась одна единственная здравая мысль, – «Бежать из кошмара, выдернуть людей из объятий погибели». Она не смогла спасти товарищей ночью, не уберегла любовь всей жизни, бросила выживших под землёй; она не смогла так много, но сегодня в страх и отупение вверились разумения Уолтера, а значит она была уже не той скованной предрассудками дева; она переродилась в воина, за плечами которого жило путеводное знамение любимого.

Выбежав из избы, Нес потянулась к ножу, чтобы порешать изуверов, отогнать от людей. Она бежала без оглядки, не думая о том, что случится дальше, не было будущего впереди, оно исчезло с любимым, осталась славная битва и один печальный исход. Её надежда вверялась в сердца людей под землёй, вера в то, что они умудрятся выбраться, стучала в висках; она отправилась на охоту первой, чтобы не пасть зверем, оставшись в стороне. Если судьба окажется неумолима, так лучше лечь на землю человеком и в твёрдости почвы найти успокоение бушующего мятежного духа. Добравшись до забора и открыв нараспашку калитку, Нес замедлила шаг, присмотревшись к врагам, она прикидывала сколько сумеет победить. Свирепость вскипала в крови, миг сладостного слияния ножа с плотью приближался, внутри горела жажда убивать, то было наваждение, скрывавшее грехи и сомнение. Нес нашла в себе свою худшую сторону, когда погибель придёт, то талая вода унесёт эту сторону к центру земли, но хорошая сторона не явится, её похоронили преждевременно, её больше не найти в тех глазах, в которых горела любовь, а не смерть.

– Стой, спрячься за мной, – голос прошептал прямо в ухо.

Вздрогнув от неожиданности, Нес оглянулась на старика, что вышел след в след. Она начинала злиться от промедления, все чувства обострились до избытка, и ничто не могло снять это напряжение, кроме пролитой за правое дело изуверской крови. Но деве не удалось издать и звука сопротивления, батюшка уже встал вперёд, спрятав от десятка глаз своеобразно одетую девушку. Стража, оставив иноверцев в покое, посмотрела с благоговением на служителя Бога, пред ним они не смели причинять вред, истязать и мучать. Ни единого раза за жизнь Нес не видела, как останавливаются в свирепом дурмане люди, питавшиеся человеческими страданиями, и ей стало не по себе. «Так что ж, они верующие что ли?», – подивилась девушка, – «Если это так, то как они смеют бесчестно калечить жизни, отнимать еду и убивать?». Противоречия роились в голове, как мухи, возвратив внутрь макушки ноющую боль. Один день извратил абсолютно всё, стража представилась добром, друзья злом. Коли стража могла совмещать грехи и веру, то и в старых понятиях впору было искать подвох. Может и правда, тайна жизни в двуличии? Изобличения прошлых дел виделись тлетворными разрушающими порядок; и Нес вскоре ощутит несмываемый поток осуждения, и она сама заставит его струиться, ведь все поступки совершённые «до» не покроет ни одна самая праведная жизнь «после».

– Батюшка, вам бы внутрь зайти. Мы должны наказать иезуитов, – сказал юнец в сияющих латах, а товарищи тявкнули в согласие.

– Нет, не могу я смотреть, как перед моим домом кровь проливают, – ответил старец.

– Так значит мы пойдём, а нарушителей заберём, – сняв шлем, молвил муж, что стоял спереди, видно командир.

– Так и идите, а они пусть лежат на земле. Думаю, они понесли уже наказание, пущай идут с миром.

Старший по званию недовольно скосил взгляд на лжецов, но махнул рукой, чтобы стража расходилась. Сила слова, что вещал старец, подействовала мгновенно. Нес опустила руки вниз, они, в напряжении ждавшие разрядки, готовые выхватить оружие по первому зову, ниспали по бокам. Нес мысленно запричитала от несправедливости. Деве не удавалось понять, почему вера заставила сложить оружие, невольно ей захотелось обладать такой же убедительностью речи, как у старца; всё перевернулось с головы на ноги. Да что же это такое, в глазах командира осталась незавершённая ярость, да он отпустит, но только на время, чтобы однажды докончить миссию. В следующий раз он будет истязать медленнее, будет хлыстать и хлыстать оголённые спины, рассекать кожу, вырывать плетью внутренности, обнажая их свету, внутренности, что вечно сидели в тьме увидят солнечный свет и отдадутся в лапы темноты навсегда. Яркая картинка пронеслась в голове Нес, будто она могла видеть то, что представлял себе гадкий стражник. Нет ничего важнее мести для того человека, что единожды узнал превосходство, даже самый добрый и смиренный прикроет глаза, когда захочет уничтожить того, кто на его личный взгляд заслуживает праведного наказания. И он же это сделает во благо Бога, будет считать себя верной рукой Господа, будет исправлять мир посредством своего меча и хлыста, не чувствую никакого раскаяния.

– Идёмте, идёмте, – промолвила в безумие Нес старику, она не хотела, чтобы и он узнал мысли стражника.

– Кто это? – позабыв перед кем находится, гневно выкрикнул командир, – Что за дева прячется за вами?

Не удержавшись на месте, Нес выскочила из-за спины и горделиво приспустилась ближе, чтобы её хорошенечко рассмотрели. Она не знала долго ли продержится перед кучей стражников, трусливо не сбросив оковы, но подбадриваемая любимым, но не спешила убегать.

– Моя подопечная, учится у меня богословию, – соврал батюшка.

– Хорошо, а почему она сегодня не дома? – уточнил стражник, – И почему одета в мужскую одежду, словно бродяга или, куда хуже, мятежник?

– Она ушла раньше приказа, я учу её прилежанию, поэтому она приходит ещё до рассвета. А одежда вполне пригодная для усмирения горделивости, вы же видите сколь много в ней гордыни. Негоже молодой деве расхаживать не послушницей.

– Да, гордыни и впрямь много.

Главный стражник усмехнулся и сплюнул прямо перед ногами Нес, а следом смачно поржал от её отвращения на лице. Сносить унижение она научилась, но этот гад был превыше её терпения, и рука вновь поднялась ближе к пазухе, готовая в любой момент вспороть брюхо пузатому борову. Нес представила внутренности командира иезуитов, выпотрошенные, валяющимися по земле, представила командующего иезуитами в агонии валявшимся на своих же внутренностях на этой же самой земле. Он будет умолять облегчить его страдания, сделать привычный оборот ножом в сердцевине сердца, а она будет смотреть прямо ему в глаза, не шевелясь, в исступлении дрожа от смеха, не двинувшись с этой самой земли. Старец, завидев движение, подошёл вплотную и взял руку, опустив её резко вниз, плечо Нес заныло от боли.

– Я научу её смирению, будьте благодушны, не карайте её за дерзость. Она самолично пришла ко мне в поисках спасения от черноты души, нельзя карать человека, который ищет праведный путь, – батюшка заговорил вновь, что слегка поубавило злость Нес.

– Ладно, так уж и быть, пусть учится, – стражник развернулся, чтобы уйти, но неожиданно вспомнил одну вещь, – Пусть сейчас же идёт домой, если не застану дома при следующей проверке, придётся всё же наказать. Ты живёшь с кем-то?

Сердце Нес затрепетало от волнения, она и забыла думать, что путь домой не отрезан. И теперь, когда возможность вернуться приблизилась так близко, что осталось протянуть руку и ухватить, путь захлопнулся, не дав насладиться видением.

– Она живёт в доме Уолтера-пахаря, сестра она ему названная, дорогой господин, – ответил батюшка за Нес.

Глаза девушки завращались, она не знала куда себя деть, жуткое предчувствие до избытка наполнило тяжёлую грудь. Следовало бы бежать без промедления или наброситься с ножом, как и было намечено, но Нес не двигалась, и только пот градом стекал по спине.

– Сестра изменника! – отозвался злобно командующий и обернулся, чтобы как следует оглядеть деву, – Так знай сука, что твой брат мёртв, он предал царя, его смерть должна быть для тебя в радость. Возрадуйся же! Чего ты не радуешься!? Радуйся, изменник мёртв!

Торжество, с которым голосил стражник, было сравнимо с моментом ликования, когда Уолтеру и Нес впервые раз удалось обчистить амбар, когда они сидели под ивой, отъедаясь до пуза украденной едой, то чудное чувство превосходства и силы над обстоятельствами вырывали наружу ликование и беспредельное счастье.

– Ваша послушница видно тоже предательница раз не радуется. Боюсь, мне придётся её допросить, она могла быть в курсе дел брата.

Рука полная ненависти схватила за локоть. Дева беспомощно обмякла под гнётом, стражник схватил так сильно, что перехватило дыхание, а кости внутри конечности сдавленно застонали от натуги, пытаясь не сломаться. Из глаз брызнули слёзы, и девушка смиренно покачнулась на ногах, былое стремление к убийству исчезло, а нежданная радость вырвалась смехом из груди. Нес смеялась так живо и ярко, что захват ослабился. Сделавшись пленницей мыслей, дева вспоминала, как Уолтер щекотал, когда они валялись до рассвета в траве, вспоминала, как они бегали друг за другом по мелководью, пытаясь намочить один другого с головы до ног. Веселые дни сумели выстоять перед натиском мучителя, выкрутили плохие мысли, унесли далеко назад, в дни, где будущее ещё не наступило. Упование прошлым, Нес и не ведала, что оно куда прекраснее видений неосуществимых сказок, ведь оно существовало, оно действительно составляло часть незамутнённой жизни.

– Она одержима бесами, что ли? – гадко уставившись в рот Нес, спросил стражник.

– Вы же сказали радоваться, так она и радуется. Вы, что же, не видите? – смиренно ответил старец.

В приступе гнева от непредвиденного веселья командующий бросил Нес наземь, да так, что она ударилась об калитку, звон заглушил голоса прошлого в голове, прекратил смех. Схватившись за макушку, девушка заныла от боли, а уж после осмотрела руку, которая пригладила волосы, и оторопь сковала тело, ведь ладонь покрылась вязкой алой кровью, а в ушах засвистело, как будто чудо с края света прибыло прямо сюда.

– Радуется или нет, но допросить придётся, мало ли где она шлялась в ночи, – стражник не спешил покинуть порог.

– Она была со мной, я же уже сказал, – продолжил настаивать священнослужитель, – Пришла до зари и смиренно читала молитвы. Вам моего слова недостаточно, неужели мучить бедную девушку, что потеряла сегодня брата, необходимо?

– Не брата, а изменника!

– Да, он изменник, но и брат.

Командующий резко побледнел, оспаривать слова служителя было одним из самых тяжких грехов. Мучить людей для него и то было легче. В нём боролись два противоположных чувства: оставить девку в покое, едва ли она что знает, женщины крайне тупы и не способны ничего замышлять, или же отправить её на плаху, пусть знают люди, что ждёт каждого, кто пригревает в домах изменников.

– Клянусь, она была со мной и ничего не подозревала. Пусть она погорюет, а уж после горечи она сможет уяснить, что вы сотворили поистине благой поступок, который несомненно зачтётся на божьем суде.

Перспектива скосить часть грехов пригрела дерзость и мелочность командующего, и он удовлетворённо заулыбался от ожидания спасения собственного за спасение одной жалкой овцы.

– Ладно, она не похожа на предательницу. Но пусть впредь внимательнее присматривается к окружению, и сразу же докладывает о неверности стражникам. Нечего слепнуть даже в тех случаях, когда узы родства связывают воедино, – стражник наконец отправился в путь, прихватив своих товарищей.

Люди в мантиях отправились следом, собрав свои пожитки в виде знамений и сказаний о чудесном конце света. Казалось мрак ушёл, но Нес явственно ощущала, что не забудет, как плюнули ей под ноги, пообещав себе, что этот стражник, в будущем, ещё пожалеет, что не прикончил девку сразу. Мысли о мести – вот что согреет Нес в холодную пору и даст пережить зиму, целей стало больше, как и причин на время задержаться живой.

– Так и будешь лежать иль пойдёшь в избу? – уточнил батюшка, мягко присаживаясь неподалёку.

Старец увидал текущую струйкой кровь, собираясь прибрать, но не успел, рука перегородила ему путь, Нес не дала к себе прикоснуться и, неосторожно цепляясь за землю, скрутилась в клубочек, спрятавшись от всяких глаз. Унижение, коему подвергли нещадно забытую плоть, горячо отдавало в виски, а ужас, и грязь промеж пальцев вперемешку с кровью вились, они как некогда чистая кожа отбивали ощущение уюта, стоило бежать в некогда задуманное путешествие, вечно притворствовать и потакать страхам больше было невозможно, но непреодолимое веяние стыда и беспомощности окатили стрекающим огнём.

– Я собираюсь домой, да домой! – воодушевлённо запела Нес и из своего калачика начала выстраиваться в горизонтально оформленного человека, – Домой, домой, домой!

Без перерыва Нес повторяла слово, что вечно жалило, но сегодня благодарственно нежно уповало на отречённость. Захлопав глазами от переизбытка чувств, дева, не ведая, что творит, подобрала своё тело и было уже понеслась восвояси, как услыхала голос старца. Он был где-то в отдалении и слушать его было неестественно, словно некая не заточенная кромка металла произрастала от конца пальцев ног, вклиниваясь тупым остриём в самое горло.

– Нельзя домой, ты не сможешь, заблудишься, слушай меня, сосредоточься. Ты в своём одиночестве можешь обезуметь, не иди, останься здесь. Стань и вправду послушницей, прекрати поддаваться черноте мыслей. Один лишь ты человек, нет в тебе иных людей.

«Но как же нет во мне никого? Вы больно раните. Я и Уолтер здесь, как можно не видеть наше единение», – думала Нес и проскакивало в ней величественное торжество любимого, – «Мы здесь, в своём обличии предстаём не едино, но и не в одиночку, я не могу слушать, не хочу понимать, мне нужно домой, домой, домой!».

– Мне нужно домой! – вслед за мыслью тараторила Нес, убеждая и батюшку, что не ошиблась в своих рассуждениях, – Мне нужно заснуть в своей постели, а завтра… завтра наступит рассвет, и завтра я подумаю, чего лишилась.

– Милая дева, ты не сознаёшь, что губишь себя. Ты одна, твой благоверный умер, запомни, дай себе погоревать, а после отпусти его видение, иначе быть беде.

В тумане, навлечённом на всякие доблестные деяния, иногда следует различать обе стороны одной заумной мысли, но как же обнаружить стороны, если слишком туп, чтобы их распознать? Лицезрение чужеродных идей и претворение перед Господом, не иначе личина отвернётся прежде чем найдёшь между этими постулатами отличия. Нес воспарила, она захотела домой с пущей страстью отверженной. В ней оставалось незамеченным естественное желание жить жома, хотя и дом, как будто перестал существовать, но она к нему стремилась, как никогда раньше. Она переменила его положение, предала былой дом, и сейчас могла именовать домом только тот дом, где прожила с Уолтером лет количество которых не следовало и считать. Прежняя ли жизнь шептала вернуться, либо новая неопознанная возвращалась сама оттуда, где и дятел по дереву не стучит, и соловей не поёт?

– Дом, мне надо домой, домой! – молвила дева в предрассудке, что смирял голову, – Домой!

– Тогда я тебя отведу, дом, значит дом, – старец протянул руку, чтобы ухватить ладонь и проводить, но Нес в ошеломлении отшатнулась.

– Сама, я хочу сама!

– Раз решила, так и иди с Богом.

Батюшка перекрестил вместо того, чтобы выступить провожатым, он явственно чуял, что дева желает побрести в одиночку. Она за полсуток забыла, что значит делить путь с кем-то ещё, либо не помнила и прежде что это значит. Но она ничего не забыла, а провожатый ей не требовался лишь по одной причине, что у неё никто не пропал, любимый последует по потам, и деве вдруг взбрело, что странно старцу предлагать помощь, когда есть рядом тот, кто поможет и так.

– Почему вы соврали? – мысли Нес путались, но она пожелала узнать, по какой причине убеждения старца сломились, – Почему сказали, будто я ваша послушница, вы же и сами знаете, что я делала ночью?

– Верю, что ты можешь исправиться. Дитя, а если я сейчас отрежу тебе путь к Богу, как я могу зваться священником?

– Но вы же знаете, я убивала.

– Это не так и важно, но важно то, что ты не раскаялась.

– Как же не важно? Я сознаюсь перед вами в убийстве, видно вы не поняли. Я убивала мучительно, нарочно, чтобы продлить их жизнь в агонии. Я хотела их страданий, – батюшка не отвечал, и Нес продолжила настаивать, желая чтобы её наказали хоть словом, – Убийства, я убивала людей, скольких я не считала, они захлёбывались кровью, когда я им резала глотки. А многих я убила, просто по той причине, что они не желали мучиться перед смертью, молили меня, словно Господа Бога, забрать их жизнь поскорее. И после этого я имею шанс на спасение?

Голод по беседе, по неправомерной отсталой беседе, и жажда уверовать во спасение мучили Нес, будь тут Бет, та мать, что украла жизнь у дитя, она бы смеялась как бес и повторяла, что нечего отчитываться перед служителями, они видно не понимают всю прискорбность людского положения, потому и не могут различить грех.

– Ты ещё можешь покаяться, – упорствовал батюшка.

– Но я не вижу вины, я поступила правильно. Да и вы не можете меня осудить, я невинна. Невинна! – вскричала Нес и поняла, что забыла главный аргумент в споре, – Уолтер не был моим братом, ни одного мига, он был моим любовником, моей похотью и страстью. Мы не венчались, не клялись перед Богом, но мы предавались утехам. Сладострастно, не ведая стыда и греха каждую ночь, покуда он был живой, спали вместе в одной кровати. Мы жили во грехе, батюшка, грех неотделим от моего существования, ваша ложь меня не спасёт, не губите и свою душу вслед за моей!

А старец будто не слушал, но постоянно качал голой, не знала Нес, что это значит, это могло быть либо истинной ненавистью, либо истинной любовью. «Каждый человек может быть спасён, но не каждый этого заслуживает. Не признавший свою вину человек не имеет права быть прощённым. А вдруг…», – дева взволновалась, – «… а вдруг я уверую когда-нибудь, в будущем, и помолюсь праведно, смогу ли я тогда найти спасение?» И будто в ответ на вопрос, едко сжигавший изнутри, возник старец.

– Знаю я вашу связь, потому и хочу, чтобы ты раскаялась, ты дитя не ведаешь, что говоришь, но твои покаяния для меня услада. Осталось тебе понять, что ты совершила, и тогда ты сможешь найти ответ.

– Вы знали о нас с Уолтером и всё равно солгали командующему? Видно ваш грех больше, чем мой, – Нес не стала припадать к руке батюшки, что он ей протянул, а лишь скомкано стала удаляться, всё дальше и дальше.

– Дева, ты не ведаешь, покайся, ибо твои грехи можно замолить, ты не ведала, что творила!

Громкий возглас посреди дорог не задержал, и Нес продолжила дорогу в пустоши дней. Ни одного живого человека не встретилось по пути, лишь некие подобия человеческой сущности, что со страхом взирали из-под вздёрнутых занавесок. Трусость руководит сущностью людей, определяя какое дозволение может быть осуществимо в промежуток времени отмеренный по идейному лютому отчаянию. И время всё-таки следует чередом непонятным, вот солнце начало опускаться, а вдруг снова застопорилось, и когда оно последует дальше вниз, никому неизвестно. Однажды Нес столкнулась с непомерной по людской мере длине суток, когда святило не заходило и не восходило так долго, что она по дурости предположила, что мир умер. Да, миг творился и противодействовал скомканной дури нещадно долго, но поборол остановку и двинулся по одному всякому ведомому направлению, только Нес заметила, что время на какое-то мгновение совсем остановилось. И тогда ей стало ясно, это она глупа, что считает время осмысленным, остальные же в действительности никогда и не ведали, что возможно сократить или увеличить время в сутках.

Нес двигалась неспешно, не так как двигалась время назад, выйдя из-под толщи земли, она дразнила округу, хотела увидать, как испуганные глаза убегают вглубь, глубже чем дальняя стенка избы. Ей было весело наблюдать за людьми, она знала их мысли. Они полагали, что девка на улице выжила из ума, ибо вздумала шататься снаружи, не оглядываясь, но им то было невдомёк знать, что сам главнокомандующий приказал ей идти домой. Тот дом, который был вовеки потерян, вернулся из небытия, и сладкое чувство восторга обуревало сильнее с каждым шагом, возвращающим в милый дом. Дом, что даровал жизнь в первый раз, стоял напротив дома, что возродил к жизни во второй раз. И две избы, кручинно и непреложно отозвавшиеся из-за угла, дали Нес рождение в третий раз. Она и не думала, что посмеет прийти сюда в совершенном одиночестве, Уолтер не бежит следом, он непременно следует вместе, но не следом, теперь дом, полноправно, только в её распоряжении. Много людей могли завладеть избой, все настоящие не рождённые братья и сёстры любимого, его греховная мать, неудачно убитый отец, но вот она Нес пришла на порог, переступила его и легла на бревенчатый пол, схватила рубашку любимого, обнялась с ней, поцеловала ткань, вдохнула родной значимый запах и впала в подобие спячки, которая бывает лишь у зверей.

И зверь ли она или человек, уже и не было разницы, она и добычей была и охотником, а запах, струившийся по пазухам носа, отзванивавший в самой сердцевине пронизанного сердца, летел и внедрялся, и вот оно счастье. Не важно, что на улице подступает холод, не важно, что убогая зима завладевает непокорным миром, не важно ожидание завтра. Сегодня, сейчас аромат любимого распространяется по каёмке, наваждением засасывая в самую гущу небесного мира. В запахе, в груди, в мыслях сливаются воедино все миры, и единение возлегает вместе с Нес, лаская лапами спину девы, окутывая с головы до ног, а дальше живительный сон, и как не хочешь избежать примитивного обыденного действия, от своих чуждых потребностей не сбежать. «Человеку, что мало думает, мало и нужно: безопасность, сон, да еда; так почему потребности не учитываются и неустанно крадутся другими людьми? Почему даже эти малые крохи отбираются?», – последнее что успела сообразить Нес, отдавшись в лапы обыденности.