Читать книгу Чрез века - - Страница 8

Нет ничего лучше, чем проснуться в собственном доме лёжа в обнимку с любимым, да никогда этого не случится. Очнувшись от лучей солнца, что проникали сквозь окна, Нес не смогла представить, как долго лежит на полу. Тело болело от твёрдой поверхности, а вывих в плече отзванивал с ноющей неугомонностью. Вокруг творилось безобразие, вещи валялись кое-как, запустение и разруха буйствовали за четырьмя стенами, и хотелось просто лежать и лежать, а время пусть двигалось бы дальше без устали. Вдохнув ещё раз аромат рубашки, дева закопалась в неё полностью, нацепила на голову и прикрыла ею глаза, что ещё немного вздремнуть. Сон никак не шёл, а с бесцельным лежанием уж очень не хотелось расставаться. Вспомнив последние дни, Нес смутно подумала, что заблудилась. Голова работала на пределе, пустые бесплотные замыслы полностью изничтожились. Гудение внутри черепа достигло своего апогея, вырывалось оно наружу в виде неудержимых приступов тошноты. Ненависть к самой себе пронзала донельзя, но несмотря на это – плана не было. Она не знала, что делать сегодня, завтра, в любой другой день. Стоило бы пойти проведать остатки отряда, принести провизии, но до утра дня, наступившего за пределами дома, девушка и не помышляла о том, как ей найти ту самую еду. Её закрома едва ли были наполнены, а вскоре, после раздела урожая, придёт стража и отберёт большую часть пропитания на зиму.

«Вставай, вставай, иди, иди хоть куда-нибудь!», – твердила себе Нес, от чего голова гудела сильнее и сильнее, – «Тебе нужно идти, иди собирай урожай для начала, иди приберись, сделай хоть что-нибудь, глупое тело!». От злости глаза налились тяжестью, и девушка, не ведая тому причин, начала их растирать, заставляя тяжесть уйти, но ей это не удавалось, а от интенсивного движения закружилась голова. Два дня назад она ела последний раз, в доме священника, от которого убежала впопыхах, преследуемая виной и расплатой. Думать заранее, что за муки её ожидают, она не могла, будто уже отдалась в плен и преклонилась перед изуверской рукой истязателя. Сложив пальцы крест на крест, Нес дёрнулась, как ошпаренная, ей удалось подняться сразу же, увидав подлинный страх наяву. Рубаха, что осталась лежать на полу, стёртая в любящих руках, поблекла и покрылась серой пылью, собранной с грязной поверхности, где удалось покемарить. Кровать, стоявшая около стены, подзывала к себе, желая подарить мягкое убежище под покрывалами, но Нес в ужасе отвернулась, видения счастливой жизни слишком больно отзывались в груди. Покуда можно будет сносить неудобства, они помогут припрятать позывы в груди, куда лучше лежать на твёрдом полу, чем возлежать на перине, одинокой.

Отряхнувшись от пыли, Нес припала к стеклу, открывавшего вид на двор. Из окна виднелся давний дом и двор, в которых она провела целое детство. По соседству резвились дети, играли в догонялки, оставшиеся наедине перед ликом зимы. Родители, что бросили наконец попытки найти потерявшуюся дочь, сейчас трудились в поле; и им оказался не чужд труд перед наступлением голода, горе прошло, а работа, как никогда, утешала. Урожай, что сожгло треклятое солнце, был скуден, а от того каждый молился собрать побольше, чтобы Бог увеличил съестное, даровав чудо, которое так ожидали крестьяне, но которое опять не случится, видно грехи не дадут чуду произойти, грехи всего рода людского, а не потому что чудес не бывает. И кто-то из-этих детей погибнет, как погибли и братья Нес, как погибла и она, когда смерть их забрала. «Сегодня ли выйти или дождаться завтра?», – Нес думала до умопомрачения, вытаскивая из глубины запрятанные где-то внутри мысли, – «Если сегодня, то нужно идти, если завтра, то стоит пойти поспать». Так она рассуждала и прошлым утром и, выбрав второе решение, уснула крепким сном до нового утра, но наступило новое утро и опять пришлось встать перед дилеммой старого утра, и Нес, не выдержав напора, ниспала, колени подогнулись сами, руки не удержали тяжесть тела, хоть и уцепились за подоконник. И вот она стояла поверженная не воином с мечом, не голодом и не заразой, поверженная собственной головой, постоянно подкидывающей загадки.

Рот девушки распахнулся, она задышала как псина после долгой изнуряющей прогулки на жаре. Дышала часто и неглубоко, насыщаясь головокружением, и поджидала момент передышки, чтобы уползти на прежнее место, схватить рубашку и упасть в сновидения, а завтра снова попробовать выйти. Неуверенным движением, внезапно, без предупреждения, ладонь Нес ухватилась за верх стены, ногти стёрлись под корку, а она только и могла, что скрежетать древесину, оставляя следы в виде царапин по стене. Сил не хватало, чтобы ухватиться и встать, но девушка не теряла надежды, повторяя попытки снова и снова, напитывая колени решимостью. Когда удалось встать на полусогнутых ногах, первый шаг дался сложнее, чем первое убийство. Идя к двери, она не верила, что сможет преодолеть столь много, но открыв проход и впустив внутрь порыв прохлады, дева смирилась, что нет пути назад и вышла в стужу. Одежду и немытое тело сковал лёгкий морозец, и, озябнув, Нес почуяла жизнь. Листья, что были сорваны с деревьев порывами ветра, возлегали перед её порогом, нечищеные тропы и осень игрались с воображением, вырисовывая причудливые узоры. «Как здесь суетно, снаружи», – подумала Нес, увидев как люди снуют по улице, перевозя на телегах пропитание на зиму, – «Мне будет дано меньше положенного, я бросила работу, не помогаю людям».

Замёрзшие руки закоченели, пальцы сгибались чересчур плохо, но девушка не спешила зайти обратно, боясь не вернуться сюда через миг. Волосы, что доходили до бёдер, развивались грязными патлами, трепыхаясь, привыкали к наружи. Вид девушки, что стояла в проёме дома, привлекал внимание проходящих, сочувственные взгляды истребляли душу; каждый из проходящих мимо подозревал, что в доме произошло непоправимое горе; добрый сосед Уолтер не является следом за сестрой, его забрала жажда помочь людскому несчастью. Мятежников не понимали, считали безумными, но отрицать того, что, благодаря им, не все подыхали с голоду, люди не могли. Когда в голове перед дворцом на пике обнаруживался бывший сосед, люди даровали остатку тела взгляд жалости и крестили, будто вымаливали прощение заблудшей душе. Лицедейство царило также основательно по улицам, как и безумный король, что сидел на престоле. Сочетание раболепия перед короной и благодарности к мятежникам удавалось скрывать и от самих себя, люди не чувствовали противоречий, как явственно его ощущала Нес. И всё же она любила их, человеков, бродящих по улицам, той любовью, которой можно любить людей, как любишь и самого себя, любишь себя человеком.

Собравшись с духом, Нес перестала беспокойно поддёргиваться и выбрала наиболее лёгкий путь на сегодня. Сперва нужно было переодеться, набрать воды и умыться, чтобы больше никто не смел смотреть на неё свысока, и, в конце концов, срезать надоевшие патлы, и пусть её перестанут считать женщиной, скажут, что порядочная дама не должна носить короткую стрижку, но ей не перед кем было рисоваться, страхи все сбылись, и мир, что на краткие лета предстал чудесным, напомнил, где её место. Одиночество и смирение, именно эти два чувства так яро рисовались, когда впервые семья ушла, сейчас же и вторая семья сгинула бесследно, пророчество сбылось. Вернулось старое несбыточное желание соединиться с родными, обрести покой в объятиях любимых людей; не каждому по судьбе похоронить всю семью, но когда такое случается дважды, то в пору перестать верить в то, что злой рок отступит по одному хотению.

Надев подобающий наряд и смирив гордыню, Нес пошла в люди, опустив голову, преклонив её так низко, чтобы избежать глумливого сопровождения. Люди казались дикими, раз продолжали бессовестно оглядывать с головы до ног. Под испепеляющими взглядами она неустанно двигалась вперёд и назад, наперевес с тяжёлыми кадками воды, нося их и нося, пока не набрала воды с избытком, не заполнила все бочки разом, и даже тогда продолжала ходить, с каждым разом чувствуя, как становится сильнее, взгляды перестали её беспокоить, шептание за спиной злить, а ноги сотрясаться под тяжестью.

Внезапно, проходя в очередной раз через весь город, она увидала женщину с впалыми тёмными глазницами и болтавшимся наперевес огромным пузом. Неестественно огромный живот прятал за собой маленькую женщину, а глаза скрывали и лицо, трудно было узнать, кто находится позади, как будто прилепленных наспех частей, если бы не одно явное отличие: маленькая девочка, снующая под ногами матери, точно показывала, кто хозяйка живота и глаз.

Жена Густава стояла почти не шелохнувшись, посреди двора, даже в момент, когда ребёнок ударился со всей силы ей в ноги. Девочка упала и залилась горькими слезами, но мать не обратила внимание на помеху внизу, просто стояла и смотрела вдаль, будто и не видела ничего боле, чем горизонт, скрывавший тайну о конце света. Чем больше Нес глядела на женщину, тем больше проваливалась в неуловимую черноту. Она и забыла, что обещала навестить родственников товарищей, сидевших под землёй, забыла оповестить их, что мужи и сыновья в здравии, но прячутся, слишком тщательно закопалась в планах мести. Подвернув ногу, Нес упустила силы, кои наращивала ходя от дома к реке и обратно, кадка выпала из рук, разлив драгоценную воду, принесённую с огромным трудом. В отличие от плача ребёнка, происшествие за забором не осталось незамеченным от жены Густава, по-детски пугливой Лоретты.

– Ты же Агнесс, верно? – спросил встревоженный голос.

– Да, меня так зовут.

– Скажи, ты была около дворца, скажи, ты видела умерших?

– Нет, не ходила.

Подобрав кадушку, Нес с безобразным испугом осознала, что не хочет рассказывать правду ни этой женщине, ни кому бы то ни было ещё. Нужна ли была такая правда этим людям, что не ведали, какой истинной ложью пропитывались постели домов долгие годы? И трусливые позывы к побегу стали завладевать девой, что смиренно склоняла голову, даже не помышлявшей навестить пленников подземных ходов. Она уповала на то, что помощь им не потребуется, что они сами, по очереди, станут выбираться наружу, пока она не сможет вернуться подобающим образом, пока не обуздает глупые мысли, не запустит Уолтера поглубже внутрь, чтобы его знания смогли противостоять её тупости и вверить в голову прекрасный план, который спасёт от погибели.

– Я знаю, его голова там, я знаю, – заклинала Лоретт, – Он мёртв, мёртв. Я не смогу пойти, не смогу.

В попытке скрыть страх Нес улыбнулась и отвернула голову, чтобы женщина не увидала насмешки. «Мёртв не Густав, мёртв Уолтер, она перепутала», – уныло прогоняла улыбку дева, пока не всполошила дыру в сердце и не усмирила нечаянную радость, сменившуюся на уныние.

– Мама, мама! – отчаянно кричал ребёнок в ногах матери, хватаясь за её юбку, – Где папа?

– Мёртв, мёртв, мёртв! – тараторила женщина, продолжая стоять в несгибаемой позе.

Волнение быстро сменило уныние, и Нес, сверкнув глазами, забыла, что держит кадушку, она снова выпала из рук, покатилась ближе к калитке, заставив и её обладательницу, саму, подойти чуть ближе, увидеть картину творившуюся за забором, явно противоречащую живому лику Густава, которого поглотила тьма, а не смерть. Схватив кадушку, дева поднялась на ноги, двинулась в сторону, отвернувшись от улицы, от дома, но не могла ни на чём задержать взгляд, и снова услышала эхом плачущую в истерике девочку и скрытую за огромным животом безразлично тараторящую мать.

– Головы Густав нет на пике, – неразумно выкрикнула Нес, сразу же оглянувшись по сторонам, благо прохожие разошлись.

– Ты не знаешь, ты не ходила.

– Густав жив, ему повезло, он жив, – на сей раз шёпотом откликнулась дева.

– Тогда где он? Не надо меня утешать, не ври.

Полоумие закрыло глаза, туманом заполонило здравый смысл, Лоретт начала лить слёзы, девочка в ногах вместе с матерью, вторив ей, заверещала пуще прежнего, а Нес тупо остановилась, вспоминая ничего ли она не упустила. «А может и правда Густав умер, а его смерть мне привиделась. Вдруг Уолтер сидит под землёй, ждёт моего возвращения», – Нес чуяла, как и сама сходит с ума, только вот не проливая слёз. И дверь отворилась, и картина зверского проникновения ножа в грудь любимого отрезвила в мгновение.

– Он прячется, не могу сказать где, но он прячется, – Нес совсем потеряла голову, продолжая вести разговор на улице, но не смогла промолчать.

Поток слёз прекратился, и Лоретт будто впервые увидела, что она мать, посмотрела на девочку, кричавшую «мама», и наклонилась к ней. Движение далось женщине не легко, она, раздвинув ноги, опустила набекрень, подобрав под себя живот, с отвращением на него поглядев. Лоретт схватила девочку за руку и подобрала её вверх.

– Хватит кричать, прекрати! – девочка, глядя на мать своими невинными глазками, замерла в ужасе, – Мы потеряли отца, он не вернётся, пойми!

– Так я же сказала, он прячется, – недоумевающе повторила Нес.

– И что мне с того!? – раздражённо крикнула Лоретт и поднялась в мгновение ока, оставив недоумевающую дочь внизу, – Если прячется, значит его ищут и вскоре найдут, а значит он всё равно мёртв так или иначе.

Перед Нес стояла не та женщина с чёрными от горя глазами, в ней потерялись все проявления чувств, словно белая калька без каких-либо очертаний взирала с лица Лоретт, человеческий облик исчез. Люди каждый день исчезают, и не важно, что тело продолжает шевелиться, ведь душа покинула глаза, это точка невозврата. До дрожи Нес было противно видеть человека без души, но жалость к созданию всё равно её не покидала, это очень естественно жалеть человека. Дева вдруг поняла, как ошибалась, не давая прохожим глядеть на неё с жалостью, ведь они неосознанно хотели проявить одно из единственных чувств, кое могли испытывать по отношению к другому, остальные чувства слишком глубоки и дарятся тем, кто намного важнее какой-то Нес. И девушка поблагодарила мысленно каждого, кто посреди холодного дня и неустанно нагоняемой черноты дал волю жалости.

Душа человека полная жалости к другому не до конца опорочена гнилью, неведомый страх и завтра её не сломит, пока не произойдёт нечто поистине устрашающее, такое что уже никаких чувств не останется. Много может пережить человек, к примеру, восстать из пепла, если его сломали и растоптали, ведь неизвестно сколько нужно терзаться прежде, чем душа окончательно изничтожится. Вот Лоретт не повезло, она не смогла противиться долго, видно воля у неё была не так и сильна, что ж, это печальное недоразумение человеческой натуры, кому-то отродясь причитается гораздо больше смирения и мужества, чем положено, а некоторых покидает рассудок скоропостижно при столкновении, казалось бы, с ничтожным. Нес дважды теряла семью, но продолжала бродить по свету, любоваться тенистой порослью, солнцем, приходящим из-за горизонта. Она пыталась умереть, лечь в повиновении и никуда не идти, и не смогла, встала и пошла, жизнь ей, на удивление, всё ещё была так дорога, хоть месть и застелила глаза, но это всё было не важно, когда вокруг ждал прекрасный необъятный мир, что ласково приветствовал душу; и ведь именно люди изувечивают существование своим появлением, сливаясь с прекрасным и разрушая его изнутри, под корку.

– Бедная ты, заблудшая, очнись! – громогласно провозгласила Нес, – Посмотри на дочь, что ползает подле тебя, она нуждается в материнской заботе. И Густав, он вернётся, его не поглотит тьма. Я клянусь, что сделаю всё, что смогу для его возвращения.

– Нет! – дёрнула головой Лоретт, отойдя назад в умалишённом припадке, – Мы вскоре погибнем, как и он погиб, сражаясь по непонятным причинам не на той стороне.

Нес встрепенулась, подняла голову выше, чтобы понять всю суть сказанных слов и не смогла выдать ни звука в ответ, будто её рот заполнился жидкостью. «Она мелит полнейшую чушь, какие могут быть стороны, есть одна праведная», – думала девушка, похлопывая себя по бедру, давая изувеченному телу немного прилива энергии, – «Мы умрём, если не поборем скверну. Священные речи про праведность не должны оказаться нашей реальностью. Священник не должен оказаться прав». Суровый взгляд беременной женщины, он должен был будоражить душу, что осталась внутри, но белое безликое лицо вновь наполнилось чем-то противным, оно не вызвало радости, сострадание мигом прошло.

– Ты сумасшедшая баба, полностью поглощённая страхом! Я та, кого нужно утешить, мой возлюбленный умер в борьбе, а не твой, живой, тёплый, что просто спрятался и не выходит на связь! Образумься, его дитя рядом с тобой и в тебе, мне же и этого счастья позволено не было!

Сказав, Нес затряслась, она больше не могла оправдываться перед всеми, её горе было не понято, ведь никто и не знал до конца, есть ли между названными братом и сестрой любовная связь. Они не особо скрывались, но люди, что привыкли видеть в других столько же соблюдений священных правил, как и в самих себе, не признавали, даже увидев, что перед ними раскрывают правду. Без божьего благословения делить постель непозволительно, это один из тех грехов, который порождён чрезмерной похотью. Снять проститутку и то более чисто, чем предаться утехам без видимых причин, когда нет святых скреп. В недрах памяти Нес навсегда застрянут их ночи, которые безвременно потерялись и больше не повторятся, которые ласково обещали отсрочить наступление утра, и девушка сглотнула в бессилии и безвольно поникла, недавний пыл сразу погас.

– Ты ничего не видишь, ты ослепла! – голос Лоретт прорвался из тени и распугал последних любопытных с дорог, больше прохожие не задерживались, проходили мимо, как можно скорее.

Женщина сдёрнула платье, задрала его до пупа, а после иступлено замученно остановилась. Хаос и разум соединились между собой, от чего Нес, засобиравшаяся домой, вздрогнула. Нес не престало наблюдать, как баба в безумии обнажается, она собиралась подбежать, чтобы прикрыть позор, чтобы и дочь Лоретт вместе с матерью не покрылась позором, от такого вовек не отмоешься, так и будут вечно говорить, что девочку породило гнилое чрево, её будут изводить сверстники за непокорность матери, но застыла, увидав ляжки. Бёдра Лоретт горели кровоподтёками, а кожа, что бледностью отзывалась на лице, на ногах покрылась сине-фиолетовыми следами, и когда показалось, худшее позади, женщина вздёрнула платье и сняла его с тела, а после и рубашку, коя прежде защищала спелую грудь и живот от неугомонных похотливых взглядов. Но на сей раз, увидав тело и живот, больше походившим на размозжённую массу, чем на чрево, Нес пропала и, не шевелясь, стала разглядывать, прежде прекрасное тело изуверским образом изуродовали. И не только живот, но и грудь была покрыта следами побоев, соски ярко розовые заполоняла чернота, похожие на укусы следы зверских гнилых зубов зарделись на бренном теле. Стражники выторговали для себя удачу придаться соблазну и покалечить жену предателя, одного из мятежников, которого не удалось поймать.

– Они наглядно мне показали чья верная сторона! Почему Густав жив, почему смеет жить, когда выбрал не ту сторону?! Скажи почему?!

Прохожие, что стыдливо начали отводить взгляды, заторопились ещё быстрее, пока и их не коснулось проклятие, пока эта женщина и им не передала не удачу быть следующими во мраке безумия. Одна только Нес не могла отвести взгляд, сознав, что такой живот перестал носить в себе живое дитя, ни одно живое существо не было способно выжить в столь изувеченном чреве, его убили, гады, что назывались стражами, а Лоретт винила Густава. «Что с ней не так, что она видит перед собой, как просыпается по утрам, если так слепа?», – Нес видела всё так ясно и чётко, но как можно было судить ту, которую избили и изнасиловали недомужчины, трусливые подонки, которые прячутся за стенами, в пригретом месте, не имея ни толики совести.

– Прикройся, быстрее, ради дочери! – Нес вскоре, опомнившись, начала взывать к голосу разума, если его остатки ещё жили в покалеченной голове.

– Я говорила, говорила, иди туда, чтобы твоей семье было тепло и уютно, – талдычила Лоретт, не слушая, – Говорила, каждый день говорила, – слова произносились быстрее и быстрее, превращаясь в непонятную кашу, – Он трус, он предал меня, семью. Мы могли жить в достатке, могли… Ненавижу, ненавижу, будь проклят тот день и будь проклята душа Уолтера, и твоя душа Агнесс.

Лоретт уставилась прямо на девушку, не скрывая презрения, от чего у Нес оборвалось сердце, она, всегда считавшая дело правым, не ожидала столь сильной неприкрытой вражды, а она помнила Лоретт совсем другой. Та Лоретт сочилась добром, хоть она и была старше на пару лет, но никогда не отказывала в помощи тем, кто младше. Эта маленькая непокорная женщина достойно сопровождала Густава в жизни и всегда храбрилась перед лицом труда, ни разу не жалуясь на участь. Эта же Лоретт была жутким воплощением всего человеческого отупения, агрессии и непомерной жажды украсть вожделенное будущее у всех кроме себя. «Как же я расскажу Густаву, как смогу объяснить, что сталось с его женой?», – думала Нес и продолжала дрожать, ощущая злобу, ярую злобу на сложившийся порядок вещей, который не утруждал думать дальше, чем о еде и безопасности своей шкуры. Простое желание счастья и для Нес было не чуждо, но она знала, какого жить и познавать краткие моменты наслаждения, и при этом не отдаваться им полностью, чтобы однажды не заблудиться, не забыть отделить главное от второстепенного. И сегодня хоть и были главные цели, но так хотелось сдаться, уйти навсегда, ведь борьба, какая бы она не была, мнимая или вселяющая надежду, оставляет после себя покалеченных людей, которые не способны продолжать нести крест поколений. Изуродованные борьбой люди не скоро сменятся новыми, а те, которые есть, уже не обретут себя прежних.

– Прости, прости, – сказала Нес напоследок, больше здесь делать было нечего, и пошла назад, посматривая, что сделает Лоретт.

Кажется, позабыв тараторить, жена Густава подобрала брошенную наспех одежду и со всей силой толкнула дочь, притихшую на земле у двери дома, влепила в косяк, и только после этого распахнула дверь. Она вдарила девочку не специально, не заметила, что вход закрыт, но ребёнок не заплакал, а попросту вошёл внутрь, как будто так и надо, и дверь сразу же закрылась следом за двумя людьми, чья судьба переменилась по решению Густава, сделавшего единожды отважный шаг в прошлом для будущего, шаг, который, сейчас, привёл к печальному исходу. Нес почувствовала вину, она первым делом, в день начала конца, вспомнила о давнем друге и попросила его присоединиться. Она, как будто это было пару суток назад, видела: лицо друга осветилось, он безоговорочно поверил.

Идя по улицам, в агонии, что несли люди, призраками, всплывающими в сознании, Нес не видела отличий памяти своей и памяти Уолтера; он выплыл не когда был действительно нужен, а когда его ушедшей душе понадобился выход вины наружу; и все лица, утраченные по ходу лет, они непременно стояли перед ликом любимого, когда он просыпался, когда засыпал, ходил в туалет, ел, спал с Нес. Они не покидали его ни на мгновение, не давали успокоиться, и, как и тогда, через глаза увидав боль Уолтера, дева чувствовала все жертвы, возложенные на алтарь, и как не называй имена, как не делай чёрточки на руках, они все равно с течением времени уйдут, и никто не вспомнит доподлинно, все сказания позабудутся, не записанная память переврётся устами. Нес побежала.

Она бежала долго, не потому что не могла найти верное направление, а потому что не искала лёгких путей. Бежала закоулками, через узкие лазейки, чтобы удлинить маршрут, чтобы сразу не столкнуться с реальностью. Грудь горела от пробежки, тело побитое и вымученное от лежания на полу отдавало болью, но Нес не обращала внимание, бежала и бежала, преодолевая расстояние, не оглядываясь на людей, которых почти сбивала по дороге. Вот старая женщина вышла из дома, Нес быстро свернула, но всё равно чуть не задела седовласую госпожу, не отправила валяться наземь, вот мальчишка выбежал с дружками из-за угла, и они все вместе чуть не столкнулись, и если бы не прыть детей, которые перескочили забор, то и они, и она навзничь упали бы. Нес бежала под грозные выкрики, под недоумевающие взгляды и под солнцем, что почти не грело.

Ветер шумел в ушах, можно было лелеять жизнь, не ведая, когда придёт конец бегу; не ведая, кончается ли день или начинается; не ведая ограничений мира и суетных склок по подворотням; не ведая ни усталости, ни нужды в отдыхе. Круг за кругом через весь город к стене, к пикам, возвышавшимся над землёй, чтобы увидеть лицо любимого и увидеть его застывший взгляд, хоть и мёртвый. Ей срочно нужно было посмотреть, заглянуть в глаза, чтобы ещё раз увидеть наступление утра и больше не искать вечера, приравнять один день к миллиону, сотворить из него целую жизнь; чтобы взгляда любимого хватило на все оставшиеся в груди вдохи и выдохи.

Тщетно перебирая глазами по головам с приоткрытыми ртами и глазами, в которых заселись личинки мух, Нес теряла терпение. Стройный ряд пиков с понурым гнилым запахом товарищей, будто и сейчас застывших в вечном проклятии за чужими заборами, держал в напряжении. Дева узнавала в лицах друзей, коих теперь трудно было распознать из-за разложившейся плоти, но ей это было делать легко, если бы от лиц совсем ничего не осталось, она бы всё равно распознало каждое имя, что произносила там, под землёй. К двадцати трём именам, сейчас, по ходу движения глаз, добавлялись имена, не обнаруженных товарищей, чьи тела Нес не застала в брожении в поисках Уолтера. Теперь к скорбной процессии присоединились: бедняга Бард, справивший недавно шестнадцатилетние Майлз и его лучший друг Дрю. Нес продолжала сумеречный след и поражалась, что все, кого она ждала увидеть в живых, тоже здесь. Не смог спастись и Ивар, и Кальвин, даже Нехтан, непобедимый в рукопашном бою, он также висел в ряду своих не упокоенных товарищей. И Рихар не устоял, а он отменно оттачивал мечи, изящно создавал невообразимые по острию клинки. Гаже всех было видеть Хью, чья сестра умирала от странной хвори, скорее всего она сейчас лежала неподвижно, ноги её отказали недавно, вместе со своей престарелой матерью, ноги которой отказали давно. Северин и Пепин, и они были здесь, почти на краю, совсем близко к забору, их лица разглядеть было совсем просто. К сожалению, и последние имена в трудно запутанной веренице всех тех, кто положил свою жизнь за свободу, висели поодаль. Ода, Маурин и Эмиль, три брата, неразлучно следовавшие друг за другом в детстве, и сейчас остались вместе на пути к жизни после смерти; не жизнь, не смерть их не разъединила, а значит им было легче всех, они ушли вместе, никто не остался в живых об них горевать.

Тридцать пять голов простирались на вершине, для такого количества голов воздвигли новые пики, но ни одной голове не дали умыкнуть, не дали умереть спокойно, разлучили голову и телу. По гласившему приданию похороненные по отдельности голова и тело означали вечную муку и неприкаянность погибшей душе. Нес молилась как сумасшедшая и за тех, кого повстречала уже мёртвым раньше, и за тех, кого встретила после смерти впервые. На неё никто не глядел, да и некому было, не было ни стражников, ни случайных людей. Смертью воняло за версту, некому было глядеть, вид устрашал, каждый разумный обходил это место, обходил по длинному пути, чтобы не накликать проклятие, и даже близкие не решались подойти ближе, чтобы узреть неведомую доколе трагедию изъеденных молодых жертв, что гнили под солнцем. Головы бывших любовников, сыновей, мужей, неприкрытые жизнью, наводили ужас своей смертью. Да и не на что было смотреть, кроме Нес, никто не мог принять, что этот огрызок плоти и был человеком, тем, кого ты любил и чаял. Но дева, в отличии от многих, не могла не смотреть, не видеть, хоть и чуяла горе вперемешку с выворачивающим наизнанку запахом, ей необходимо было узнать в одной из голов голову Уолтера, и он бы предстал перед ней не потерянным скисшим лицом, а что не на есть самым красивым и любимым в целом свете истинным её Спасителем, каким не стал для остальных бедных людей.

Раз за разом взгляд скользил по кругу, от одного конца до другого, перебирая за собой лица, молитвы и отупение. «Неужто я ошиблась? Моя голова, мои мысли успели меня покинуть, а если нет, то где я и что со мной?», – как и всегда, куча мыслей обескураживали своей хлёсткостью, наплывали на человека, который не был способен впитать и соотнести факты между собой, Нес растерялась. Нетерпение – злейший враг, который привёл к отчаянной попытке обрести смысл к жизни, к попытке снова заглянуть в любимые глаза, но глаз не было на пике, голова Уолтера отчаянно пряталась от Нес, не показывалась, чтобы она не испугалась; и ей захотелось увидеть его ещё сильнее, чем прежде, увидать ясную прозорливость его очертаний и узнать, что не кончено существование, впитать идеи чрез образ мёртвого человека, чрез кусок его оторванной плоти, который должен был подобающим образом находиться подле товарищей. Отсутствие его головы на пике, если бы он мог наблюдать, стало бы для него ознаменованием предательства, и как хорошо, что он был мёртв и не знал, что его участь пропасть навсегда, не даровать улыбку гнилых губ и не дать сокрушительный понурый взгляд очарования и восторга. «Ему так и не удалось отдохнуть при жизни, не удалось отправиться в путешествие, не удалось оставить позади немного времени для выработки стратегии, и мои плечи с ответственностью мне не подвластной стоят и глупо ждут встречи с мертвецом», – Нес отступила на шаг назад и потом ещё на один и ещё, и при таком раскладе количество товарищей не увеличилось и не уменьшилось. Последний столб, не заполненный Уолтером, теперь вовеки пропавшим из виду, навсегда останется пустовать, и утро не наступит, и день не продолжится, для Нес всё было предрешено, и она блёкло побрела обратно, больше не побежав.

И день прошёл, и вечер водрузился, и время шло и не шло, оно меняло мотив, а вот его смысл совсем потерялся для Нес. Больше домой не хотелось, и вещи любимого, что горевали на деревянном полу, не приносили вожделенного чувства, чтобы ради них вернуться. Но всегда приходится возвращаться, особенно когда не знаешь, куда податься. После встречи с Лоретт дева не решилась более на беседу с другими жёнами или детьми, или родителями, взаимная неприязнь, как послевкусие после несостоявшейся ссоры, уже поселилась в её груди, отобрав мужество поступиться и даровать радостную новость для тех, кто сидел по эту сторону земли. Если бы она могла, если бы не трусость и желание сохранить остатки душевного равновесия, если бы не потеря возможности в последний раз заглянуть в глаза Уолтера, она может быть и пошла навстречу, но её раздирало удушающее ощущение несоответствия. «Может и правда им не нужно знать, до тех пор, пока не найдётся выход? Пустая вера ничем не лучше удара ножом под дых», – так себя утешала Нес, – «И кто знает, будет ли факт жизни превыше несостоятельности выбора сделанного однажды».

Мысли опять заводили в тупик, и на исходе, не начатого и не законченного дня, стоило бы смириться и отправиться навстречу сну, уйти без скрытого умысла, чтобы вскоре, перед сном, съесть немного еды, но всё не то, каждая мысль добавляла порцию отчаяния и прибивала к земле, делая ноги вялыми, неповоротливыми. Желание жить и желание перестать чувствовать, и одиночество сливались воедино, убивая иллюзии на воскрешение Уолтера. Нес напоминала себе о том, что, если его головы нет там, это не значит, что он убежал и находится в безопасности. Только не он, он всеми силами бы искал путь назад, путь к ней, каким бы опасным путь не был, чтобы не сулил. Уолтер бы обязательно пришёл, утешил, и это куда сильнее вразумляло, чем бестолковое странное отсутствие на пике головы. Его тело предали куда более сильным пыткам, наверняка отдали оголодавшим псам при дворе, чтобы они выгрызали человеческую плоть, унизив напоследок уже мёртвого человека. «Мрази, что называют себя руками правосудия, испугались выдвинуть на обозрение предводителя, того, за кем люди шли, за кого сражались», – Нес упала на колени, так ей стало обидно, что кроме неё вскоре никто и не вспомнит отчаянное сражение одного человека, родившегося для одной миссии: сплотить и вразумить усталых людей, но не справившегося, умершего преждевременно, не увидавшего построенный мир; от чего девушка буквально взывала, глядя на луну, доподлинно свисающую в небе.

В лике лунного света дева нашла своё отражение, разглядела его в знамениях прошлого, вспомнив ночь, где полный небесный диск взывал, отливал невидимой кровью. Она не успела предупредить, слишком заигралась в борьбу и не поставила на место Уолтера, он бы послушал, но она не сказала ему ни слова, а потом стало поздно, и всё случилось в мгновения, в малые крохи времени. Нес достала из-за пазухи покрытый кровью нож, она так его и не отмыла, будто не хотела забывать, будто он мог навсегда уместить картинки в голове и не дать им выплыть наружу, впитаться их в кору, запереть в неизменной реальности. И может утро и не наступит, и вся земля остановится, но деве нужно было сделать хоть что-то, хоть маленькую вещь, которая была дала повод идти, ногами, по земле дальше. Нож скользнул по волосам, разбросал тёмные локоны в блики луны, локоны замерцали в падении, отплеснув спелым каштаном, при падении они завертелись, дав ветру волю их подобрать, разбросать по свету; да, они улетят далеко-далеко за пределы всех выстроенных заборов, за пределы скоплений людских созданий. Они очутятся там, где не ступала человеческая нога, попадут туда, в те места, которые Нес даже не мечтала увидеть, и там они лягут в последнем головокружительном падении и окончательно умрут. Волоски, что пережили огромное путешествие, разлетевшиеся на немыслимые расстояния, сразу же, как коснуться земли, потеряют краски и безвольно засохнут, как и всё, что теряется человеком, станут боле не нужными. Добрая половина волос валялась вблизи, они были прежде длинные густые, но пожухлые от вечного летнего солнца, валялись здесь, но остальная, меньшая половина отлетела вдаль, и порыв ветра унёс их с глаз долой, Нес пожелала им удачи и продолжила срезать то, что осталось ещё нетронутым.

Былая роскошная грива исчезла, на её месте осталась короткая стрижка, больше подходящая для мальчишки, а не для молодой женщины, но дева ничуть не жалела о выборе. Волосы, они отрастут, станут длиннее, чем раньше, вскоре их снова придётся заплетать в толстую косу. Год или два и длина восстановится, как и природа восстанавливается после засухи или промозглой зимы, а пока живое живо, мёртвое продолжает гнить повсеместно, и на восходе, и на закате вонять гнилью. Не такой гнилью, что отдаёт разложенное тело, а настоящей гнилью, той, что порождается меланхолией, скукой, тоской. И Нес поклялась ночному светилу, что не перестанет верить в хорошее, чтобы при жизни не сгнить. Добрые люди, праведные дела, живые устремления – они не покинут свет, загорятся вновь от соединения смотрящих в одну сторону буйных непримиримых сердце. Жар от гортани до пальцев ног, словно удар взбудоражил, Нес впилась руками в макушку и захохотала. «Если завтра наступит, то я в нём буду, если не наступит, так жаль, что я не смогла ему дать наступить», – дева пошла из города, чтобы найти пристанище вне, но прежде навестить друзей, сказать, что не справилась, что так и не отыскала выход, и им придётся думать самим. А пока они думают, ей не усидеть на одном месте, придётся искать ответы на краю земли, если они где-то и есть, то там. Не удастся в эту зиму спасти людей, да и пусть, не удастся и в следующую, значит так предрешено, но сколько бы лет не прошло, однажды наступит оттепель, и весна придёт, весна да, утро не обязательно, и это уже хорошо, если у кого-то случится раннее наступление счастья.

Нес шла, придерживаясь странной идеи постоянно идти в наблюдении за живностью, она постоянно присаживалась по дороге, чтобы разглядывать сброшенные на землю листочки, рассматривать мелких насекомых, сновавших под ногами, и воображать, что они, люди, подобно муравьям, в бесконечном постоянном беге, когда-нибудь станут дружны, и сообща будут действовать, когда обстановка чуточку полегчает. Придётся выжить, не обезумить от круговоротов лабиринтов, не забыть, где вошёл и где обязан выйти. Если все застрянут, все до единого, то она, Нес, сумеет преодолеть старые легенды и вопреки проклятьям отыскать верную тропу. Ночь вошла на тихие улицы, люди после долго дня отдыхали, да и насекомые вместе с ними, и потому увидать шевеления букашек внизу плохо удавалось. Только принял дуновение ветра и покачивание травинки за наличие жизни, как растворяется обман, и ты проходишь мимо, и шаги становятся лёгкими-лёгкими, почти невесомыми, и подобное трусливое решение кажется идеальным ответом на молитвы.

«Но что же случится, если и в конце мне не удастся ничего разузнать?», – траур в мгновение ока сковал лицо от такой печальной мысли, и Нес снова присела на корточки, чтобы поглядеть на природу под другим углом, чтобы снова обнаружить, как славно идти с целью. «А как же месть?», – вдруг осознала дева, – «Как я могла забыть о том, что мне действительно важно». Забор остался позади, она почти дошла до лазейки, которая скорее всего не была разрушена, и оступилась, споткнувшись об камень. Она забыла, что не до конца покончила с делами, чтобы убегать без оглядки. Ветер перестал приносить свежесть, он продувал насквозь. Нес вдруг сознала, что не взяла вещей потеплее, а скоро же наступит зима, кто знает сколько идти до конца мира, она же и не была дальше пары метров от города. Перекрёсток путей встал впереди непреодолимой преградой, и Нес растерялась. Оборачиваясь обратно, она не решалась идти вперёд, а взгляд вперёд мешал пути назад. Пойдёшь дальше и потеряешь злобу, вернёшь обратно и люди погибнут напрасно. «Что же делать, мне не удастся выбрать правильно, я не готова решать», – Нес почти заскулила и опять прибегла к молитве, хотя она изрядно её за день и измотала, – «Уолтер, мой Бог, моя любовь, не откажи своей глупой сестрице в просьбе, дай мне знак, куда податься, ибо я не способна выбрать, ибо я ослеплена противоречивыми чувствами». В людях вплетаются много сомнений, но столько бы не было впереди путей, именно развилки становятся главной напастью, выбрать из десятков тысяч путей гораздо легче, чем выбрать один из двух путей, самых верных.

Тишина, безмолвие. Ветер стих, но не было умиротворения и спокойствия, любой шум стал бы гораздо ценнее, чем однотипная пустота. Молчание затянулось, ответы пропали, и луна скрылась за тучей. Нес знала, что на протяжение следующих недель погода изменится, солнце перестанет светить, а мрак и серость станут неотъемлемыми спутниками вплоть до весны. Дева сдвинулась на шаг вперёд, вернулась обратно, сдвинулась на шаг назад и снова вернулась, продолжая протестовать безмолвию мыслей внутри себя. Если бы дуновение ветра устремилось вперёд, она бы пошла за ним без оглядки, если назад, то пошла бы назад, приняв за знак, но знаки пропали, всё пропало, и инстинкты пропали. Она перестала слышать и слушать, затрепетала сама, как лист, поддавшись мимолётным движениям тела, стала ждать, усталость, вот оно, она устала, хоть и не сделала ничего путного за день.

В прежние дни, когда ноги несли, а голова отключалась, бессонные ночи, наводнённые тренировками и любовью, не ломали так сильно. Она постарела, необратимо утратила лучшие годы, детство прошло, почти не наполнившись радостными моментами, лишь юность оставила после себя налёт счастья. Молодость, оставалась она, но и она безвозвратно закончилась в любовном угаре коротких прошедших дней. Нес начала приближаться к старости, скоро ей придётся столкнуться с ней, с нелюдимой верной приспешницей смерти. Наслаждение, стоит ли его ещё ожидать, будут ли в жизни моменты, которые, прежде чем голова проклюнется сединой, воспарят и унесут в земной рай? И реки, и леса, и бескрайние земли поодаль, смогут ли они дать то, что потерялось во дворце? Ответа не следовала, как и не следовало подсказки. Решать самой всегда сложно, хочется подсказки, но нет, знак был единожды, в ночь полной луны, трогал за плечи, встряхивал, уразумевал, а она не подалась, и теперь её накроет расплата за совершённый, неизвестно какой по счёту, грех.

И Нес пошла в бок, то углубляясь в чащу, то возвращаясь оттуда в нерешимости, не заглядывая ни вперёд, ни назад, обходя видимый забор отделявший город по контуру, преследуя алчные цели приблизиться к дворцу, разведать округу, и всё же, наплевав на людей, совершить месть, найти предательницу, покарать, а дальше, надеясь на благосклонность судьбы, присоединиться к товарищам на время, чтобы уйти на неопределённый срок. Лучшего момента больше могло не предвидеться. После набега стража была разморена, одурманена лёгкой победой и наверняка не могла и лыка вязать. Нес не могла знать, но чутьё подсказывало: Бет там, где-то там за проклятым забором, она там, по ту сторону, она, перешедшая на сторону врагов, продавшая душу дьяволу, заслужившая ад, там.

Несмотря на стремление и необычайное намерение совершить акт возмездия, Нес не торопливо, совсем отключив голову, следовала не в ту сторону, безумно, сама не сознавая, что творит. В крестьянской одежде, безоружная, за исключением маленького ножа, она привлечёт внимание. Когда разум наполнен бесноватыми замыслами, горячее сердце туманит, наполняет паршивой, ничего не стоящей отвагой. Холодный рассудок бы подсказал, что все знаки уже прямиком на пороге, стоит просто дождаться, но не став делать разумное, не став ждать, дева отправилась на неравный бой.

В тоже самое время, в кустах, не прекращалось движение. Человек, который следовал за оглохшей Нес, поражался, как некогда слышавшая любой шорох дочь могла её не заметить. А Нес, впрочем, помимо потери слуха, теряла и зрение, ведь как по другом объяснить причину того, что она не видела сотрясание земли, когда в прежние дни могла увидать за версту шевеление муравья. И осязание у глупого создания тоже пропало, если бы она могла ощущать, как малейшие всплески дуновений, порождаемые шагами преследователя, непохожие на ветер следуют след вслед, то остановилась бы, смогла бы разглядеть сквозь тёмную ночь отблеск знакомых глаз.

Но Нес не смотрела, не слушала, не ощущала, потерялась в надежде на то, что выход найдётся на исходе её пути, да видать не успела обдумать, шла положившись на переменчивую судьбу, не сознавая, что судьба не материнская наполненная молоком грудь. Первое, самое безопасное место в целом свете, – кожа матери и её сосок, заткнутый в крикливый рот, и сосание безостановочное, без опаски что некто нарушит единение. Лишь изверги способны отнять момент, который навсегда создаёт нерушимую связь между созданием породившим и созданием порождённым. И между Бет и Нес был похожий момент, в некогда открытый рот вставили истину, напитавшую сладостью измождённый желудок, что скрутился от дикого голода, на дворе дома, ставшим впоследствии прибежищем, около амбара, где пряталась украденная мука. И Нес, выжившая благодаря той муке, шла, позабыв ради чего стремилась разрушить состоявшийся порядок. Тогда ей не удалось узнать, как предначертано, не удавалось и сейчас. В тот момент, около амбара с мукой, она не могла и представить, что спасёт десятки жизней и унесёт десятки таких же жизней, заменив неприятные жизни на запуганные. И она встала как вкопанная с мыслью: «Что со мной не так? Почему я постоянно ошибаюсь, забываюсь? Когда Уолтер был жив, я ни разу не задумалась над тем, чтобы изменить цель, так неужели я обманулась, и именно он втолкнул мне в голову, что я хороший, праведный человек?».

А между тем попутчик спрятался, выжидая, не торопясь подходить. Никогда преследователю не удавалось ходить также бесшумно, как дочь или сын, и одна паршивая оплошность сейчас погубила бы утайку, и нож свято уверовавший в своей правоте оказался бы прямиком в груди; и тогда, в тот самый момент, когда жизнь отделится от смерти, и тело упадёт на сырую почву, тогда вся несостоявшаяся жизнь пролетит перед глазами, и все жертвы пролетят поверху деревьев, нацепив уродливые маски, зашептав, что именно ты погубил будущее, только ты. Красться, ступать осторожно, не имея второго шанса, гораздо легче с такой Нес, которая потеряла бдительность. Бедное дитя не сознаёт, как запуталось, как воздвигло нерушимые идеи, которые создались по незнанию. И Бет, смотря на спину дочери, видела не молодую женщину, а маленькую беззащитную овцу, которую нужно было пригладить по открытой потерявшей защите спине. Она вычёсывала волосы дочери каждый вечер, напутствиями укладывала в голове неразумной истории и легенды в надежде, что девочка, будучи взрослой, не растеряет наваждения, сможет стать наследницей мыслей. Она выросла, но кажется все слова прошли мимо, горе затуманило взор, запустив гниль в сердце. Бет почти дошла, она была близко, страх стал нарастать, страх того, что дочь не смирится, не поставит всякую благую цель превыше мести. Пришлось сдерживать дыхание, но один неудачный вдох прорвал между ними барьер, и всё равно Нес ничего не услышала, не почуяла, и ужас стал пересиливать, наращивать желание отступить, но Бет не ушла, она, напротив, достала верёвку.

В охоте на людей есть похожесть с охотой на дикое существо, потеряешь бдительность и сам станешь добычей. Но вот в чём отличие: каждая животинка, разумная или нет, сопротивляется смерти, и только человек может подставить шею сам и принять смерть, как исход, когда больше не хочет противиться. Бет боялась, что дочь не взбрыкнёт, что её желание к жизни потухло, как и волосы, что разбросались по земле; ни одна волосинка не улетела так далеко, как желалось, те волосы, что по велению ветра улетели дальше, чем другие, остались в кронах деревьев, запутавшись в них навсегда.

Верёвка, как по маслу, накинулась на шею, затянулась в один миг и стала душить. Нес, не ожидавшая подвоха, сразу и не почувствовала, как смыкается вокруг шеи смерть, и закрыла глаза, не постаравшись узнать, что же произошло позади: возмездие либо закономерность. Когда воздуха стало катастрофически не хватать, а щёки надулись от ловли частичек воздуха, дева вдруг ощутила умиротворение, сознание поплыло, будто от алкогольного опьянения, не было печали, остался один лишь восторг. Она забыла, что дальше последует смерть, просто забыла, что человек не способен прожить без воздуха, её зачаровали яркие вспышки, она поймала соблазн в нехватке воздуха. Зачарованно Нес глядела на сочетания цветов, которые никогда не встречала на свете. Красочные переливы отодвигали страх и мысли на второй план, а когда по середине буйного торжества появился силуэт Уолтера, протянувшего руку навстречу, дева окончательно отдалась забытию, протянула ладонь, чтобы схватить видение, но любимый не принимал её руку, он удалялся, его понурый молчаливый взгляд отворачивался от её глаз, прятался, не позволяя заглянуть вглубь. Нес тщетно пыталась понять, что натворила, чем заслужила молчание, и вдруг поняла, он не станет брать за руку, не станет утягивать за собой; Уолтер загрустил от того, что его любовь так быстро сдалась в лапы врагам. Дева перестала тянуть руку, позволила видению уйти, отвернула лицо, чтобы не видеть, как он в очередной раз её покидает, просто дала отмашку ладонью, разучившись говорить. И тогда Уолтер обернулся, подошёл вплотную, в его глазах появилась слеза; синева пронзила Нес, она стала брыкаться, утро теперь придёт, но, если и дальше не сопротивляться, то утро наступит без неё.

Нес забилась в конвульсиях, открыла глаза, без промедления стала просовывать пальцы под туго натянутую верёвку, пытаясь содрать её с горла, и надувалась сильнее, хватала воздух, который проходил через ослабления натяжки, приказывая себе не сдаваться, вертеться, вырываться. Верёвка спала с шеи, и дева было повернулась, чтобы увидать, кто посмел напасть без предупреждения, но не успела, вместо верёвки около шеи появилось лезвие, которое оставило тонкий след на горле. Запах крови обострил утраченные чувства, и она прислушалась, чтобы обнаружить, чей источник дыхания щекочет открытую кожу. Дыхание смутно напоминало о лете и солнечных днях, о прекрасном и одновременно устрашающем лете, которое сочетало в себе безопасность и парализующий страх перед зимой. Нес стояла недвижимо, ожидая, когда продолжится бой, чтобы ускользнуть из-под атаки, но противник похоже не торопился, чем продолжал досаждать. Нетерпение сегодня уже почти погубило, но дать ему погубить себя дважды дева не позволяла, потому и ждала, и ругала себя за неосмотрительность, а это то единственное, чем она никогда не славилась.

Ожидание затягивалось, никто не предпринимал ни удара, ни побега, и только совы, выбравшиеся поохотиться, ухали наперебой. Тучи сомкнулись полностью, скрыв луну и остатки звёзд. Наступила непроглядная мгла, которая полностью поглотила охотника и добычу, предрешённая встреча оттягивалась, и Нес стала думать, что её не убили, а значит, по какой-то неведомой причине, она сегодня и не умрёт. Некому было её хватать понапрасну, проверять на стойкость, все люди, которые могли провернуть подобный трюк были безнадёжно мертвы, и если не мёртвый человек стоял позади, то значит его тень, что застряла между жизнью и смертью. Ночь, когда её подобрали в возрасте девяти лет, напоминала сегодняшнюю ночь темнотой и непроглядностью, а дыхание, что укрывало и уносило в тепло, было тоже безбожно похоже на дыхание из отголосков той ночи.

– Мама? – одними губами прошептала Нес и ужаснулась тому, что поганое слово могло слететь с губ, – Ты умерла, мама, ты мертва. Это больше не ты, не та, кого я так называла.

Предположение, что выплыло наружу, пугало своей правдивостью, а молчание в ответ только усугубляло положение. Нес начала нервничать и прощупывать грудь, ей казалось, что она делает движение рукой не заметно, но как только пальцы готовы были выдернуть нож, её руку сковали и со всей силы выгнули назад, нож, что стоял у горла впился сильнее, сделав рану на шее глубже. Больше она не могла шевелиться, дышать стало сложнее, приходилось сдерживать глотки воздуха, чтобы горло не саднило от лезвия, скользившего туда и сюда.

– Я всё равно тебя убью, так и знай. Убью! – выплюнула Нес и почти отключилась, ведь нож почти перерезал горло, отступив от задумки лишь в последний момент.

– Тихо, тихо. Я не хочу причинить тебе вред.

Голос принадлежал Бет, он был мягкий, каким и запомнился, но с едва уловимыми нотками металла. Для подтверждения и так ярких предположений Нес второй свободной рукой провела позади себя, сумев почувствовать знакомые очертания под пальцами. Месть ослепила, цель оказалась настолько близка, но она её пропустила из виду. В прежние времена она бы не стала добычей по глупости, от чего обида накатила так сильно, что огрела по голове не хуже дубинки. «Как я могла попасться, почему не распознала среди кустов присутствие Бет? Она всегда ходила неповоротливо, топала даже крадясь, это уже не я, прежняя я не совершила бы такой глупости», – Нес ругала себя нещадно и позволила бы себя убить любому, кто сумел её подловить, но только не проклятой женщине, которую даже по ошибке не стоило звать матерью.

– Что тебе надо? Дай мне с тобой покончить, сама же этого хочешь. Не поверю, что желаешь жизни с руками, залитыми его кровью! – сказала дева.

– Мне нужно жить, как и тебе, но пока ты сопротивляешься, я не могу этого доказать, – слова Бес не трогали, они лживо лились через переполненный край.

– Так убей, убей же меня, чего медлишь, твои руки в крови, я для тебя пустяк!

– Твои руки тоже в крови. Кровь, о который ты говоришь, разве она отлична от крови на твоих руках? Опомнись, мы обе убийцы, между нами больше нет разницы.

«Нет разницы, нет разницы…», – отзванивал паскудный звук в голове, и Нес, не сумев сдержаться, задышала так часто, что перерывы между вдохами и выдохами слились, грудь непроизвольно задрожала от гнева, – «Нет разницы!». Нож проскакивал по горлу, как необузданная кляча, но боли не было, а лишь непримиримость и непокорность. Дева дёрнула головой навстречу лезвию, она желала со свей мочи на него напороться. Кровь хлынула сильнее, и Бет отступила, настал черёд Нес править над ситуацией. Она, не ведая смирения, не останавливаясь, с размаху выхватила оружие и на удачу взмахнула, ночь прятала женщину, скрывая от разящего напролом удара. Бет успела отскочить в другую сторону и спрятаться за деревом, прежде чем её бы поразили насмерть.

– Не прячься, ведьма! Прими свою смерть! – кричала Нес, вытирая кровь с шеи.

Скрюченная Нес стояла, принюхиваясь, она была готова напасть в любой момент, губы парализовало, рот пересох, но инстинкты волчицы вернулись. Теперь она стала охотником, и нет она не станет убивать сразу, слишком велика честь, прежде чем женщину навестит смерть, она вытерпит боль, боль, боль. Дева, ведая как пытка изобличит её названную мать, сладостно потянулась к дереву, чтобы выдернуть добычу, схватить, связать, запереть под землёй, где ни один крик не будет услышан.

Рука наткнулась на плечо, Нес, не раздумывая, сдавила его и услыхала пронзительный выкрик посреди ночи, крик доставил ей удовольствие, и она продолжила выламывать ту руку, что унесла жизнь Уолтера. Женщина снова вскрикнула, но одновременно опустила голову, не сумев сдержать улыбку. Дочь не потерялась, она желала жить, когда человек имеет столь сильную цель ему подвластен целый мир, но она совершала всю ту же ошибку, что и до этого, и пришла пора ей на неё напороться. Пока Нес придавалась забаве, Бет наклонилась и с разбегу сбила негодницу, повалила вниз. Сил в её старческом теле хватило, чтобы исполнить захват и приставить к сердцу дочери нож, второй же рукой она схватила её за горло. Глаза Нес горели яростно, но она истратила все умения на бесплотные попытки поквитаться, сейчас она стала калькой, но Бес не хотела проучивать, желание отпало в тот же миг, как она увидела глаза дочери прямо перед собой, а в них и глаза сына. Они оба слились в одном теле, и не было нужды воспитывать, ведь мысли Уолтера сделают эту работу гораздо лучше. Тогда женщина, успокоившись, собравшись с мыслями, заговорила.

– Я позволю себя убить, но не сейчас. Если ты этого желаешь, я позволю, клянусь, не буду убегать, скрываться. Встану перед тобой, распахну грудь, и ты сможешь вырвать моё сердце и скормить его червям, а до той поры тебе придётся меня слушать.

– Я не стану тебя слушать, мерзкая тварь! – Нес плюнула женщине в глаз, она была побеждена, но не покорена.

Абсурдность ситуации накалялась, и Нес проклинала тот день, в который родилась. Именно её проклятие разрушило жизни двух её семей. Дважды, всё повторяется дважды, мир зациклился. Дважды она рождалась, дважды теряла семью и дважды позволила себя ухватить, поставить в положение, где нет возможности для побега. Она могла бы брыкаться, а эта женщина только бы смеялась бесплотным попыткам к спасению, она уже наслаждалась её беспомощностью, игралась прежде чем нанести решающий удар, убить, как и Уолтера убила. Нес стало до жути интересно, неужели она игралась и с сыном, все эти слова, произнесённые мерзим ртом, были не иначе чем ветер, который после смерти разлетится, как будто его и не было никогда. «Нужно бежать, сегодня я перед нею бессильна, но как и куда?», – дева несколько раз трепыхнулась ногами, словно рыба на берегу реки, ещё раз, и ещё раз, безрезультатно, – «Знак, он же был, был, я его проглядела, тишина, как и тогда, такая звенящая, давящая», – глаза Нес округлились, она знала дальше смерть.

– Ты, выслушай меня, я тварь, но тварь, которая должна тебе рассказать причину твоих страданий, – отозвалась через сумятицу мыслей Бес.

– Я не хочу слушать! Не буду!

Нес поворачивала голову набок, отводила глаза, безвольно делала одно за другим, поражаясь неведомой силе женщины. Глаза девушки могли видеть зачарованный лес, тихо шуршащий зовущий под своё тёмное крыло, и это придавало попыткам какое-то невиданное доколе отчаяние. Она хотела сдаться, внезапно всё опротивело: ночь, день, глаза Уолтера, руки Бес; она сама себе опротивела. Не осталось воли, что двигала вперёд так долго, и если последний вздох придётся иметь подле нечестивой, то это её наказание за промедление, за неудачливость, за злой рок, принесённый её рождением миру.

– Дитя, ты помнишь, что я сказала тебе в тот день? – спросил ласковый тёплый голос без налёта железа.

– Каждое слово помню, всё помню, как будто и не было между словами множества лет. Я вижу вас и себя там, около амбара с мукой, и я слышу, что вы мне сказали.

– И что же я тебе сказала?

– Вы сказали, что мёртвый человек – не живой, сказали про грехи и про то, что нужно исполнять волю мёртвых, кою они при жизни имели.

– Верно, ты ничего не забыла, – Бет вздохнула и немного сдвинулась назад, ослабила хватку, – И что ты тогда ощущала, когда я с тобой говорила? Скажи правду.

– Сначала ничего, я больше думала о еде и о том, что может прятать амбар позади нас, – Нес учуяла, что ей стало легче дышать, но она не поддалась на уловку, не стала противиться дальше, – А потом я ощутила верность ваших слов, я поняла, что заблуждалась на счёт жизни. Отец меня не учил подобному. Он учил меня быть смиренной, не действовать наперекор, учил молитвам.

– Твой отец был обычный. Это не плохо, в конце концов, человек и должен быть слегка посредственен, чтобы не испытывать много мук, которые испытывают все те, кто немного больше думает, чем другие. Я возжелала бы его судьбу, если бы могла выбрать, но я не он, и ты не он, в этом и есть наша беда. Я сразу, в тот же миг увидела, что ты отличаешься, поэтому и заговорила с тобой.

Безумность Бет спадала, верно внутри искалеченного разума продолжала жить родная душа, и как горько же стало Нес в этот момент, ей стало жаль загубленную душу матери, которая не могла покинуть тело и вместе с ним вершила столь много уродства. Она не простила, простить нельзя, это был один их тех грехов, который и после смерти нельзя прощать. Грехи, они разные, одни делаются по нужде, другие по прихоти, и как бы не нуждалась сейчас Бет в помощи и прощении, Нес не могла представить, даже на одно чёртово мгновение, что с её губ когда бы то ни было слетят слова исцеления. Как можно отпустить столь великий грех, но злость, испытывала ли Нес злость, она не знала, лишь отчаянно жаждала смерти.

– Для чего все эти слова, той вас, который вы были тогда, нет и не будет боле. Я помню слова, но они исковерканы вашим поступком. Я не желаю больше ждать, сделайте то, что намеривались, завершите дело, погубите себя наконец, и тогда мне не будет нужды вам мстить. Вы отправитесь прямиком в ад при жизни, ведь оба ваших дитя погибнут от вашей руки.

С вызовом Нес бросила остервенелый взгляд прямо внутрь тёмных глазниц и застала себя внутри истинного хаоса, который только может нести человек за собой. Она присмирела, очутившись глубоко в мыслях и чувствах Бет, испугалась, что способна застрять там навсегда. В чёрных тенях сливались неведомые мотивы страшного покоробленного сознания, спрятавшегося от белого света, от луны и солнца, так чтобы ни один луч не проник; если бы это случилось, неведомое завизжало бы в диких несмолкаемых конвульсиях, оставив после себя пепелище. Нес закрыла глаза, ни мига не собираясь терпеть жжение, нечто вытягивало и её душу, поглощало с рвением. Она не хотела почить прискорбно при жизни, отступила, испугавшись, чтобы её душу вытянет тоска к столь великому и необузданному стремлению отпустить грех.

– Мои слова ранили тебя тогда, дитя? Ответь мне, – не смолкала Бет.

– Они ранят меня и сейчас, не заставляйте меня унижаться, делайте то, что считаете нужным. Я полностью повержена, вы надо мной властны, так прекратите муку и свою, и мою, и между нами больше не останется связи, которую я презираю.

– Да, связь между нами сильна, такая связь проклятие и спасение. Такой связи я не имела и со своим единственным сыном. Но как я уже единожды сказала, мёртвый человек мёртв, незачем об этом упоминать.

– Вы убили его! – выкрикнула Нес.

– Убила, и сделала бы это ещё раз, сотни и тысячи раз, чтобы сейчас говорить с тобой.

На время Нес почудилось, будто женщина плачет, где-то внутри изуродованной души проскользнула частичка полуразрушенной по пути слезы, которая сверкнула в глазах ярым неистовым блеском, омрачив великое горе матери, сын которой бездарно погиб. Бет поборола наплыв, с жаждой промокнула невидимую слезу и застыла, услышав обвинение, брошенное от другого человека. Слова дочери делали совершённое настоящим, не таким туманным, как даровало сознание, защищавшее разум от смерти. И внутри женщины затянулся узел, он постепенно натягивался с каждым прожитым днём новой жизни, и в конечно счёте узел совсем завяжется, и от натяжения верёвка порвётся, тогда больше не станет сознание прятать проделанное, нахлынут воспоминания, станут совращать наложить на себя руки, но пока узел был крепок и недостаточно туг придётся скитаться, словно и не было никаких свершений, поворотов сюжетов. Бет только и могла, что продолжать следовать по выбранному пути, больше ей ничего не оставалось.

– Почему?! – выкрикнула дева простой вопрос и замерла, ведь нож на груди нечаянно надавил сильнее и почти перерезал нить, связывавшую с жизнью.

– Потому что ради благой цели нужно идти на необходимые жертвы.

Растворился мир, он стал нарочито бесформенным, будто это не ночь отняла у него все краски, а слова, что бесстыдно произнеслись. Нес не хотела знать, почему-то в правде перестал существовать смысл. Обезумевший мир отнял жизнь Уолтера рукой его матери, а мать называла это «необходимой жертвой». Когда смещаются рамки, когда одно становится другим, наступает черёд демонов, они, сбежавшие из вечно заточения, руководят помыслами людей, какой же может быть смысл в чистом зле?

– Благая цель? Тогда понятно… – невзрачно откликнулась Нес, её шея понуро свесилась в бок.

Глазами, которые перестали видеть души людей, дева тщетно затормозила мгновение, вдохнула воздух, выдохнула воздух, слегка пошевелила онемевшим телом, стряхнув с себя бремя, и спокойно предстала на суд. Она не думала, не страдала, познала существование, а не жизнь и понуро выдавила улыбку, чтобы отойти на небо радостной, чтобы предстать такой перед любимым, ему нравилось видеть её счастливой. Почти всё было замечательно, кроме натяжения ножа и груди, что не желали быстрее соединиться, Бет мучительно медлила, терпение подходило к концу.

– К счастью, ты вспомнила, что я тебе говорила. Так давай же я раскрою тебе последнюю часть моих тогдашних слов, – вернулась к прошлому разговору женщина, – Последние мои слова наиболее затруднительные для понимания даже мною. Я тебе говорила, что нужно пытаться исполнить волю умершего, но я тогда так и не исполнила волю моей земной любви, моего мужа. Он не хотел бы пропасть, так и не обретя даже паршивой могилки, но я собственное благополучие и силы поставила превыше его желаний. Если ты меня спросишь, жалею ли я об этом, то мой ответ, конечно же, нет. Потому что главнее живой человек, а остальное уже делается по возможности.

– Бросьте болтать, прикончите меня, – перебила Нес, – Не желаю слушать высокопарный бред перед смертью.

– Тебя я не убью, дитя. Нет, я сожалею, что ты могла так подумать, – Бет тяжело вздохнула, – Но тебе всё же придётся выслушать меня, хочешь ты того или нет.

– Не хочу.

– Не имеет значения. Моё желание быть выслушанной гораздо важнее всех нас, тебе придётся это принять, – Бес смолкла на некоторое время, прислушавшись к дыханию дочери, а затем продолжила, – Прежде всего ты, потом грех, потом мертвец. Ты здесь, грехов больше нет, осталась смерть Уолтера. Его виденье бесконечно прекрасного мира до сих пор не исполнилось. Признаюсь, я считала его виденье очень наивным, невыполнимым, оторванным от реальности. Знаю, я не заслужила такого чудесно сына, он был воплощением наших с мужем самых сильных надежд и самых ужасающих опасений. Он был гораздо лучше нас, нас, что побоялись продолжить делать мир лучше, когда он родился, мы испугались бросить его в этом жутком мире в совершенном одиночестве. Мы украли у себя быть теми, кем желали быть. И мы боялись, что Уолтер родится похожим на нас, и когда я смотрела на него младенцем, моё сердце сжималось. Я корила себя за желание привести такое беспомощное создание в мир. Я была слаба, поддалась своему хотению стать матерью. Но как я могла думать иначе, когда видела его своими глазами. Он был для меня целый мир, он был слишком хорош, чтобы от него отказаться. И когда он рос, я видела, он знает о несовершенстве мира, в отличии от многих обычных людей он это так ясно видел, хотя ему было так мало лет. Но он ни разу не пожаловался, не сказал мне, что я эгоистка, раз его родила. Сейчас я думаю, что лучше бы он мне это хоть раз да сказал, ведь ему было, я знаю, тяжело нести в себе невысказанную обиду за дарованную по моему хотению жизнь.

«Да, я тоже в нём это видела», – подумала Нес и насладилась, приятно порой придаваться воспоминаниям, даже при таких обстоятельствах. Она на время забыла, что её ждёт по окончанию разговора, всецело вслушивалась в завораживающие откровения и памятные моменты жизни любимого. Дуновения, скользящие по лицу, мягко изменяли эту тихую ночь на прелестные картинки из прошлого. «Почему я не заметила Уолтера прежде, чем попала к нему домой? Если бы я заметила его раньше, у нас бы было больше времени», – огорчение Нес не значило ровным счётом ничего, ведь прошлое не меняется, если только твоя память не подводит, а она пока не подводила. Время – самый заклятый враг вечной любви, кажется любовь может длиться так долго, как существует жизнь, но именно оно проклинает это чувство и разрушает его. Кто может знать продлятся ли чувства на следующий день, либо улетучатся с новым рассветом; и Нес не знала, она просто верила, что между ней и Уолтером ничего не изменится, сколько бы лет им не было отмерено, и она оказалась права, его время закончилось, её продолжалась, а любовь не прошла.

– Я больше не могу, вот моя мольба к вам, перестаньте, если ваша душа ещё живёт в вас, перестаньте. Я достаточно наказана за своё земное проклятие, – взмолилась Нес и сделала это очень легко, даже смутившись того, что мольбы с такой лёгкостью слетают с губ.

– Агнесс, я приняла тебя тогда в дом, ты стала мне родной дочерью. Ты и сейчас моя дочь, я не отрекаюсь от своих слов, но мне придётся побыть эгоисткой. Такова, наверное, природа всех матерей, быть эгоистами по отношению к своим детям. Я знаю, мне стоит тебя оставить в покое, дать жить свою жизнь, подставить грудь за мои злодеяния под твой нож, но я не могу, пока не могу. А потому, я прошу тебя о помощи. Кроме тебя нет людей, которые исполнили бы волю моего сына. Ты единственная на кого я могу положиться. Я знаю, что своими действиями подталкиваю тебя к опасности, ты можешь погибнуть, но мне придётся тебя просить об услуге. Ради Уолтера, не ради меня. Если тебе он был дорог, если ты его любила больше жизни, ты сделаешь так, как я тебя попрошу. Сделаешь же?

– Я не понимаю, какую игру вы ведёте. Я устала быть в подчинении, тех планов, что не могу понять. Вы говорите о помощи! – Нес встрепенулась под тяжестью давящего сверху тела, – Вот видите, вы лжёте, просите помощи, а сами удерживаете, чтобы не сбежала. Не смешите меня, не омрачайте память сына, ведь он вас так сильно любил.

– Любил, да, но тебя он любил гораздо сильнее. Но сильнее чем нас обеих он любил себя и любил то, что считал правильным. Раньше я была не способна это понять, теперь понимаю, лучше бы я этого не поняла и сейчас, об этом я сожалею, – Бет встала, отпустила дочь на свободу, но та продолжила лежать, пытаясь распознать трюк, – И теперь, когда я знаю, что на самом деле важно, не стану винить себя за то, что сотворила. Он бы поступил точно также по отношению и ко мне, и к тебе. Есть нечто гораздо большее, чем я или ты, или он, и ты вскоре это тоже поймёшь. На этот раз я буду говорить напрямую, хватит недомолвок и тайн. Наша с тобой конечная цель – убийство короля, и мы это сделаем до начала зимы.