Читать книгу Чрез века - - Страница 6

Издали забрезжил свет, его тусклость ослепила после времени в кромешной тьме, тонкими лучиками свет просачивался из-за наспех поставленной двери, видно те, кто добрался первыми, сдерживали проход и собирались похоронить и себя, и мучителей, обрушив стены, если вдруг кто, посторонний, проник бы внутрь. Постучав легонечко, одними пальцами, Нес и двое её сопровождающих замерли в ожидании. Они произнесли пароль сразу же, как некто по ту сторону его спросил, но дверь не спешила открыться, она отодвигалась чересчур медленно, слишком медленно, люди боялись впустить чужаков. Но сразу же, как образовалась дыра, которая могла впустить лишь одного человека, Нес бесстрашно перетекла внутрь, оказавшись со всех сторон охваченная мечами. Добрые друзья глядели с подозрением, но как только увидали подругу быстро опомнились, опустили клинки и тотчас же распахнули дверь полностью, чтобы впустить своих товарищей.

– Не серчайте, – произнёс усталый мужчина, – Доверие потерялось, мы теперь каждого подозреваем в неверности, но только не нашу Нес. Я рад, что ты жива.

Руки мужчины обняли талию Нес, и она благодарна откликнулась. Деву обнял Густав, друг детства и первый, кто вступил в отряд смельчаков, ему не понадобилось выслушивать пламенные речи Уолтера, чтобы проникнуться, он с готовность откликнулся на зов и принялся с упоением строить тоннели. Девушка стала счастливее, увидав приятеля живым.

– И я тебе рада, – искренне проговорила Нес и похлопала Густава по плечу.

– Безумная ночь, не правда ли? – друг усмехнулся, ухмылкой, больше походившей на скомканный крик.

Каждый сегодня потерял возможность вернуться домой, мятежники всегда подозревали, что таков будет исход, такова расплата за преднамеренные деяния, но разве они ожидали, что подобное случится именно этой ночью, ведь план казался таким совершенным. Жена Густава, коя была на сносях, проснётся с утра, не обнаружит любимого рядом, в постели, и всё поймёт. И дочка, которой исполнилось три года, она сразу же отчаянно зарыдает, увидав безутешное лицо матери, дети тонко чувствуют чужую боль.

В дверь постучали снова, таким же скомканным и неуверенным стуком, каким не так давеча стучала Нес, и выжившие снова сгруппировались вокруг двери с мечами, собираясь поприветствовать либо товарища объятием, либо чужака стальным уколом. На сей раз зашёл мальчик, четырнадцатилетний разбойник, Алан, буквально в начале лета выкравший из-под носа стражников курицу и зарезавший её в лесу, рассовавший мясо курицы в дупла деревьев, прикрывшей запах курицы дурно пахнувшей мазью, чтобы отпугнуть насекомых. Его младший брат сильно болел, и он, несмотря на опасность, решился на отчаянный шаг для того, чтобы его братик выпил наваристого бульона. Мальчишку поймали, когда он засовывал последний кусок, и назначали удары кнутом. Несовершеннолетним полагались удары, а не смертная казнь.

От начала и до конца наказания Нес и Уолтер следили за истязаниями, нежная кожа Алана покрывалась разорванной плотью, каратели слегка увлеклись и слишком долго избивали мальчишку. Они очнулись только в тот момент, когда почуяли – мальчик почти не дышит, и скинули его в толпу, прямо под ноги безутешной матери. Она провела по его лицу рукой и ощутила дыхание, а на следующий день Уолтер принёс в их дом целых две курицы, предназначенных для зимы. С тех пор любимый взял под опеку несостоявшегося воришку и по вечерам учил его защищаться, Уолтер раскрыл факты о мятеже, но Алан не испугался, он с гордостью поднял голову и сказал:

– Спасибо, что даровали надежду.

В сегодняшнюю ночь Алан лишился и матери, и брата, и глаза, его лицо покрыл разрез от самого подбородка до вершины лба. Он хмуро прошёл сквозь строй мужчин, но не сказал ни слова, а просто улыбнулся, как всякий юноша улыбается матери, такая теплота покоробила присутствующих, никто не улыбнулся в ответ, и тишина вернулась, и Нес пошатнулась от досады и жалости. «Искалеченные люди, скольких ещё нужно изуродовать или убить, прежде чем род человеческий одумается, перестанет лить невинную кровь? А ведь и по ту сторону, среди чужаков, могли встретиться люди, что ласкают жён, приглаживают детей; а ведь они тоже думают, что делают угодное Богу дело, а на самом деле, какая же чушь! Борьба ради борьбы, да и ради жизни – смерть, какая жизнь может быть забрана ради мира, как война излечит рану, неужели мир не образумится, неужели безумцы так и будут сеять вражду, осознано кликать беду, ссорить единых людей, расставлять сети? И борьба и снова борьба, и снова смерть, и снова борьба, смерть, а жить, когда же жить?», – Нес не выдержала потока мыслей, это не она думала, это Уолтер пробрался в голову, он всегда сомневался, не она, которая только и могла, что слепо следовать за спиной.

«Слишком много мыслей за одну ночь. Что значит сей безумный поток, откуда он берётся, чем порождается?», – тяжесть головы валила с ног, как не валил ни клинок, ни бой в рукопашную, прытко Нес, всегда, избегала быть пойманной, а вот от мыслей сбежать не смогла, как чуден свет, как неожиданно продолжает истязать, прибавлять недоразумений, провокаций. Ей не стояло думать много, следовать за Уолтером – главная цель, но где он, когда придёт, сколько можно заставлять себя ждать? Нечто необыкновенное, неведомое прошлось в груди, в районе стучавшей внутренней массы, но что-то, что не даёт покоя, что наоборот выгрызает изнутри, старается пробраться наружу. Сдавленный, невысказанный крик, который застрял где-то там в подземельях, он ли сейчас вернулся, хочет расплаты? В дверь постучали.

И люди шли, искалеченные борьбой, но живые, пока не понявшие, что навеки застряли внизу, их вело стремление выжить, а иное было неважно, последствия, страшные и отчаянно хватавшие за ноги, пока не настигли; мимолётный прилив радости сменился отчасти отупением, даровавшим полный уход от болезненной сути вещей, отчасти не желанием принимать реальность Кто ходил начеку, кто сидел поодаль и нашёптывал, кто застрял в ступоре, – и все они просто хотели лучшей жизни, а получили урок, который вселял страх, что больше ничего не будет, что всему настал конец. Такой страх недавно и сама Нес ощущала, но не могла припомнить по какой причине. Она проживала мгновения и, как и все, ждала Спасителя в дверях, пристально вглядываясь в неё, заклиная, чтобы благоговейный дух надежды устремился внутрь, напитал непорочной верой. Спаситель, кто если не он, соберёт воедино загнанные взгляды, отразит нападки судьбы, унесёт рассказами в мир будущего. Или мир сказок?

Нес вздохнула и услыхала, как и другие дышат, громко и протяжно, дыхание людей напитывало убежище жаром. Пот струился градом, вниз, но никто не покидал жаркое пристанище, здесь было безопасно. «Свыкнуться, свыкнуться», – они все думали об одном, – «Надо мириться, наращивать удар, копить гнев и злобу, а потом выйти, убить падаль, которая забрала сегодня жизни, а пока надо дышать громко и протяжно, и мириться, мириться». Но почему Спаситель не возвращался, его дыхание было нужно, оно было важно, оно придаст злобы, отнимет сомнения; где же их предводитель, когда он так нужен, где он, когда в рядах волнения, когда они так потеряны? Гнилостный воздух, воздух из катакомб, в которых они себя захоронили, вот она тут, общая могила, вырытая при жизни. Нес очнулась и осмотрелась. Время, прошёл ли целый день, закончился ли он или начался, как понять в вечной бессменной тьме без горизонтов? Свет факелов, тускло светивших, не давали полной ясности. На поверхности могли быть рассвет и закат, день и ночь, а здесь не было смены солнца и луны, ничего не было, и кажется и надежды.

В дверь перестали стучать, в общей сложности около двадцати мужчин и одна жалкая Нес, которая соскребла себя в одну кучку и засела в самом углу, остались в живых. Пятьдесят человек в начале ночи спускалось по склону, и менее половины вернулось. Обречённые на существование люди сидели в тиши, не разговаривали, не смеялись, сломленный дух пропитывал тело, и все ждали непонятной команды к действию, но её не было. Словно заворожённые мужчины шли за Спасителем по указанному пути, и он должен был сломить стражу. Но кто сейчас, загнано, обрёкся на жизнь во тьме, без права выбраться на землю, кто если не они, ждавшие указа по привычке, потерявшие веру. Они чуяли больше оберегать некому, защита пропала. И Нес, почему она молчала, почему не говорила, как есть?

Нес между тем накрыла голову руками, чтобы жалкие думания не пробирались в макушку, эти мысли были слишком умны для её глупой головы, но всё приходили и приходили с нечеловеческой скоростью внутрь, просачивались через пальцы. Не в состояние боле вытерпеть девушка попыталась сбежать от себя, принялась со стороны смотреть, как на её бедную голову обрушивается такое количество информации. И некогда было кричать, некогда было раздумывать. «Так вечер или утро, и где грань между ними, есть ли мерило, что связывает воедино тёмную ночь и светлый день, можно ли и во тьме сознавать, какое время суток, и что есть сутки такое, почему они тянутся иногда быстро, а иногда нарочито медленно?», – и как она не старалась, жуткие бессмысленные вопросы без спроса овладевали мыслями, – «И что есть человек, кто он, как появился? И что есть дома, почему они такие, а не другие? И что есть жизнь, и почему мир маленький, а при взгляде на небо огромный, будто бы бесконечный? И есть ли у земли край, я же там не была, так с чего решила, что мир где-то заканчивается, что есть начало и есть конец? О Боже, отпусти мои грехи, убери порочные мысли», – молила Нес, – «Дай забвение, я не хочу возвращаться в тело, оно грузное и бесполезное, дай мне полетать по миру, чтобы узнать ответы, тогда и вопросы перестанут мучать».

На лице девушки не отображалось ни единой эмоции, её рот, глаза, лоб, – они застыли, кожа натянулось; никто и не мог бы угадать, что происходило по ту сторону лица без выражения, по ту сторону человека без части души. «И почему мне так плохо, будто у меня вырвали сердце? Почему мне так беспокойно?», – Нес скулила от тревоги и забытья, – «Что произошло ночью, где начался наш поход и где он закончился?». И Нес очутилась в кустах, в ожидании первого знака, тогда Уолтер сидел близко, они почти касались друг друга, а потом она сократила расстояние, его между ними не осталось. Другое воспоминание, они уже немного в отдалении, Уолтер серьёзен, а в уголках его глаз сквозит невидимое постороннему глазу счастье, он спокоен и мечтателен, у него всё хорошо и лучше, чем прежде. «О чём он тогда думал, от чего мог быть беспредельно счастлив?», – думала Нес, – «Почему знаки не повелели ему идти назад, почему убедили, что путь будет чист?». И следующее воспоминание, но для этого пришлось собрать всю волю, а после глянуть на дверь, которую продолжали охранять. Кто за ней притаился, враг или друг, кто зайдёт следующим, похоронены они будут или просто забыты?

– Не придёт, – проговорил голос.

– Мы должны верить, Уолтер всегда приходит, – сказал голос другой.

«Уолтер, мой милый, мой сердечный друг, моя любовь, ты меня слышишь?», – спросила Нес, – «Я же знаю ты находишься в моей голове, потому она так полна, я помню это чувство, когда твои мысли проходят через меня, когда твои эмоции становятся моими, непередаваемое блаженство стать умной на миг, чувство, когда всё понимаешь, и боль, и испуг, и ты становишься мной, а я тобой».

– Не придёт, говорю тебе, – шёпот усилился, стал звучнее, люди вокруг суетливо начали ворочать головами.

– А я тебе говорю придёт, скоро, скоро… – настойчивый голос второго мужчины не сдавался.

– А если всё же нет? – первый голос.

– Успокойся, не поднимай панику, я тебе говорю придёт, – второй голос.

Свист и пар, где они, на конце света ли, и свет ли озаряет их, свист и пар, и маленький отзвук, эхо голосов, что пекутся в недрах ада. Уолтер желал познать и ад, он бы познал и его, если бы не нёс бремя, ответственность и бесконечную вину за смерть, и Нес вспоминала, как делила с ним душу напополам, вспомнила, как яростно могут рвать изнутри стыд и восторг. «Много в нём противоречий, как много», – девушка захмелела от воздуха, а в голове засвистело, и она увидела пар, пар исходивший от разгорячённых от жара земли тел. Ад – он было близко, но почему именно здесь, не иначе грех, грех сопоставимый с первым непослушанием произошёл на земле. И Нес застонала от увиденного, она хотела забыться и она сдавила свой череп, а стон всё шёл и шёл; каждый обратил внимание на то, что подруга не в себе, приблизился, но не подошёл, они не могли помочь терзаемой душе.

– Он придёт, всегда приходил, – Густав подбадривающе похлопал Нес по плечу.

Она почувствовала постукивание. «Вот что это значит, я не выбралась из тела, я ещё в нём, я не могу уйти от себя, нет в этом смысла, я заложница своих рук и ног, головы и груди», – Нес запротестовала исходу и посмотрела с отвращением на руки, испещрённые чёрточками. Среди чёрточек был и тот, кто всегда оберегал, кого она увидела первым второй раз родившись, чьи глаза наполняли желанием жизни. И Нес устало облокотилась на спину, закрыла глаза, на миг уснула, ей даже успел присниться сон, но она его не вспомнила, когда снова открыла глаза. Оглядевшись, она признала друзей, которые посчитав, что подруга успокоилась, занялись прежними делами. Кто-то сидел и нашёптывал, кто-то нервно ходил взад-вперёд, кто-то вглядывался настороженно. Они не имели понятия, они не знали дороги назад, у них не было дороги вперёд, они потерялись.

– Людвиг, Адам, – Нес провела по чёрточкам левой руки, – Вальтер и Карл.

Народ засуетился, сбежался на негромкий оклик, собрался вокруг, обезумившими глазами они начали глядеть на Нес, но она не видела их, лишь чёрточки на руках, мелкие закорючки, нанесённые впопыхах.

– О чём она? – раздался голос.

– Да заткнись ты, дай послушать! – раздался другой голос.

И ночь притихла, и день, и утро, и вечер, и остались только выжившие и Нес, и её голос, зачитывавший погибших на чужой земле, за забором, таких же, но отличных людей. А головы умерших уже вздымались на пиках или до сих пор валялись соединённые с телом, кто же узнает, там мир, а здесь убежище, там живут, а здесь существуют.

– Бенедикт и Вильгельм, несовершеннолетний Роджер, ему всего пятнадцать, – Нес с придыханием вела дальше, – Жак, Якоб, Генри, и да здесь в сгибе притаился Бернар.

Жар распространялся сильнее, свист в ушах нарастал, пар нагнетался, нестерпимо болели головы, но все слушали, невидимо заглушая стуки сердец, со страхом забывая даже дышать. Люди, они хрупки, разбиваются на осколки легко, а за ними осталась жизнь, за ними остался след, а человека не осталось, его сожрали тени.

– Гэвин, – Нес перевела взгляд на правую руку и пригладила и её, будто залечивая рану, – Дастин, Джадд, Маэль.

Голос девушки дрогнул, она забыла считать, сколько имён сказано, совпадает ли их количество с отсутствующими на сей момент или же есть малый шанс, что в дверь ещё постучатся? Кого она не заметила, кого пропустила, могла ли не разглядеть, пока бегала в мраке по коридорам, пока наращивала шаг, стучалась в толстые неподатливые двери? Кого упустила, кого не спасла, пока самозабвенно искала пропажу?

– Лютер и Симон, – сквозь преграду промолвила Нес, лихорадочно считая, – Мило, новенький Радакс, а здесь Тиг.

Люди терялись, забыли, кто они и где, вслушивались, будто от паршивых имён завесила вся жизнь, жизнь целого мира. Они посветили себя звуку голоса Нес, а она посвящала их в тайны чёрточек на руках. Можно было стереть, тех кто назван, и они уйдут, смогут отправиться помянутыми на тот свет, но дева не затирала след, а вела его справа налево, снизу-вверх и приближалась к завершению повествования.

– Абигель, – голос подводил, он на последнем издыхании выдавал имена, а рука как она была велика, раз смогла уместить на маленьком куске коже целые человеческие жизни, – Уилмот… Жак… Абрам.

Сердце подскочило, но тут же вернулось обратно, последняя чёрточка, Нес поднесла её к замороженному, небьющемуся сердцу и завороженно двинулась дальше, пока не забыла закончить.

– Уолтер. Больше имён у меня нет.

Девушка замолчала и, не мигая, застыла, желая поскорее оправиться в мир сновидений, она дико устала за краткий миг, в котором произносила павших, не лёгкое это было дело вспоминать очерёдность. Долго же пришлось бродить, раз она увидала так много. «И всё же не всех. Придёт ли кто из неназванных, кто-нибудь ещё придёт или нет?», – Нес проснулась, глаза неустанно продолжили смотреть, в них было сомнение, – «Конечно, они не верят, и я бы не поверила, что сегодня погибло так много. За что они отдали жизни: за жизнь ради жизни или за жизнь ради смерти?»

– Нес, скажи, пожалуйста, ещё раз, назови всех, – голос Густава вне не дал насладиться покоем.

Нес огорчённо стянула рукава, она не протестовала, им надо было услышать, и они услышат вновь, и пусть идёт к чёрту усталость. Пригладив слегка видимые чёрточки, они потускнели с прошлого раза, девушка вдруг поняла, уголь недолговечен, он не увековечит память навек, и это её так расстроило, что она едва произносила имена повторно. С каждым разом как она касалась имени, черта увядала, и вскоре могла совсем исчезнуть, но не касаться Нес не могла, она будто приглаживала, как мать, своих сыновей, отданных на растерзание людям. «Люди, что же они за люди, как докатились убивать других людей, и я же тоже убивала, так чем же я отличаюсь?», – девушка захрипела от невыносимых чужих мыслей, но продолжила зачитывать имена.

– …И Уолтер, – сказала Нес напоследок, откинувшись на комок земли.

Она валялась на полу, на земле, возилась как червяк, возилась, а никто не поднимал, все окружили, как окружила ранее стража, но то были враги, а это-то друзья. «Кто враг, кто друг, как родились понятия вражды и дружбы, разве нельзя жить мирно без ненависти и быть каждому другом или, по крайней мере, не становиться врагами?», – Нес задумалась ни на шутку, – «Так значит вот она смерть, вот что значит умереть». Мысли Уолтера поглотили и не было сомнений – он мёртв, если его мысли стали её разумением, значит такой исход, значит ей не приснилось, но сон или реальность, она не собиралась об этом рассказывать, ни к чему последним людям было наблюдать за крахом мира через её глаза, через его глаза, застывших в её. И она ускользнула, пропала из комнаты и хотела бы совсем пропасть навсегда, но люди засуетились, не помогали упокоиться, шептались, бродили, страшились, но ей то какое было до них дело.

– Да она не в себе, и вы ей верите!? – прокричал Йозеф.

Старый добрый Йозеф, жёсткий и честолюбивый, но такой несмышлёный. Он умеет подчиняться, изредка протестует, но свято верит в великое предназначение Спасителя. Как такому доказать, что он ошибался, поставив на кон свою жизнь, вверив её человеку, а не Богу? Его удар был гораздо сильнее, чем каждого под землёй. Йозеф, знавший закон и порядок, веривший в перспективу, несдержанный в словах. Нес сейчас его могла только пожалеть, перенаправить свои чувства на него, ведь они оба осиротели, как мир сиротеет, когда лишается человека, покидающего душой землю.

– Не смей так говорить, ты падаль! – Густав встал на защиту, он всегда вставал на защиту несправедливого обиженных, такая его натура, справедливая и беспристрастная.

– А что!? Ты видел тело Уолтера!? Видел!? – Йозеф протестовал правде, предпочитал закрывать глаза, – Ты бы видел в каком она была состоянии, когда я её вытащил, ей всякое могло примерещиться!

Нес наблюдала со стороны, вмешаться, зачем, какой толк, она так устала, она сделала так много, а по сути не сделала ничего. Не спасла она любимого, не отдала свою жизнь за место его, и сейчас большее, что она могла сделать, просто лежать, лежать и не шевелиться, думать, жить за чужой счёт, пока его мысли были здесь, рядом; он ещё близко, а значит она с ним, больше и нельзя ожидать от осиротевшего мира.

– Я сказал прекрати!

Ни на шутку обозлённый Густав вытащил меч из ножен, приставил к горлу нахала, нагнал суету. Он был не против зарезать гада, который порочил имя его товарища, упокоенного где-то там, за забором. Вокруг поднялась паника, мужчины начали пыхтеть от досады, и они устали, им следовало отдохнуть, но разборки, вечные нескончаемые, делают из друзей, в один миг, злейших врагов, и борьба продолжается, и когда закончатся все враги, когда победят каждого несогласного несогласные с другой стороны, новые враги будут на подходе, рождаться из бывших товарищей, озлобленных мрачной тягостной кручиной по падшим, по выжившим. Успокоение бывает в сказках, и как они оглупели, думая, что из сказки можно построить реальность.

– Что ты смыслишь? – Йозеф усмехнулся нападкам, будто и не боялся расстаться с головой, ему виделось будущее, а сейчас его не было, – Что глупая баба смыслит!? Он не умер, кто угодно, любой из вас мог, а Уолтер нет, без него мир бы рухнул!

По шее Йозефа скользнул меч, обнажив небольшую струйку крови, Густав сдержался, не зарубил приятеля. «Напряжение, вот что подпитывает страсть выпустить пар, но тут и так много пара, куда его помещать, а свист, о дивный нескончаемый свист, ты ли собрался здесь задержаться?», – Нес устала, смертельно устала, – «Никто сегодня не погибнет, не сегодня, хватит смертей». Обстановка накалялась, теперь и на Густава направились острия мечей от товарищей; люди помрачнели, люди отупели, могли устроить бойню, и тогда всему настал бы конец, то что Уолтер строил, сгинуло бы окончательно; и всё же так ли было важно, что исчезнет, а что останется? Нет, мир не успокоится, найдутся другие люди, что отважатся поднять свои устремления выше обыденности, борьба не прекратится, никогда, бессмысленные жертвы лишь останутся позади.

– Уолтер мёртв, он погиб, я не ошиблась, хватит бороться, – спокойно сказала Нес и снова огляделась.

Мужчины поникли, одно имя вернуло разум на место, отняло силы продолжать сражаться против друг друга. И если раньше можно было бы сказать, что туман застелил глаза их подруге, то теперь упоминание двух противоположных слов вместе расставило всё на свои места, и мужчины опустили мечи, заткнули, куда подальше.

– Как он погиб? – спросил Йозеф, едва держась на ногах.

– Погиб в сражении, разумеется, а могло быть иначе?

Зачем им было знать, как чудовищно принял Уолтер смерть, чьи руки забрали его жизнь; если она скажет, поведает им правду, то они и вовсе опустят руки, только не сейчас, когда ещё можно было собрать силы для отмщения. Они потеряли половину людей, растеряли дух, но можно восстановить решимость, а если они узнают, то и для них мир умрёт, а мёртвый мир никто не решится спасать. И Нес осознала, мир живёт, он не обращает внимание на погибель людей, и не ей его погубить, мир мёртв для неё одной, но не для всех. Внутри каждого забилась цель, она немножко запряталась, но не ушла, родные оставшихся в живых укажут верный исход. Под землёй находились только две сироты: Нес и Йозеф, они не смогут возродиться, но помочь другим завершить миссию, что им ещё остаётся, больше не осталось верного и справедливого, осталась просто борьба.

– Ты видела, как его убивают? – не сдавался Йозеф.

– Да, я видела, как его грудь пробивают остриём, как его душа ускользает из тела. Йозеф… – Нес подняла голову и посмотрела прямо в чужие глаза, они пытались выискать надежду, но не могли, – Мы потеряли Уолтера, он бросил нас, как ты не можешь понять, он просто человек, такой же, как и мы, и он умер, как умерли бы и мы, если бы нашу грудь проткнули…

– Полно, отстань от Нес, ты услышал достаточно, – Густав зло скользнул взглядом по приятелю, присел на колени, сподобился приблизиться к деве, – Ты как?

– Я в порядке, спасибо, только устала.

Тихая гладь молчания проследовала дальше, люди разбрелись по местам, некоторые прибились к стене и стали нашёптывать, некоторые встали начеку у двери, некоторые отупевши забродили.

– Выпей, станет легче.

Густав сунул в руку Нес фляжку, которая издавала разительно требовательный аромат. Алкоголь проник в ноздри и возбудил желание сбросить источавшую запах жидкость на пол, чтобы она разлилась, затопила убежище, изничтожила пристанище, тогда и не будет ни дня, ни ночи, ни вечера, ни утра.

– Спасибо, я не хочу, – отказала Нес, протянув алкоголь обратно.

Нехотя Густав забрал фляжку и сам хлебнул из неё пару добротных глотков. Он никогда не имел столько смелости, сколько Уолтер; убеждать, вести за собой он не умел тоже, слова у него складывались дурно; и всё же нужно было сказать, пока остатки разума не растерялись, пока потерянные люди не сбежали очертя голову, прервав бесцельное пребывание здесь. Страх, он как зараза, проникнет в пустую голову, заберёт умные мысли, выключит предосторожность, и можно нестись в лапы ублюдков, которые не имеют ни толики чести.

– Друзья, – Густав откашлялся и сплюнул наземь страхи, – Выслушайте меня, мне нужно сказать.

– Что ещё? Хватит с нас помпезных речей, сыты по горло! – выкрикнул один из мужчин, и его призыв подхватили, жадно начали скандировать.

– Нет, вы выслушаете меня! – нечеловеческий выкрик ошарашил, многие заволновались, приглядевшись к верхушке, не услышали ли их из-под земли, а может и из-за испуга, что потолок обвалится, – Мы потеряли наших друзей, товарищей. Но задолго до этого мы уже теряли родных, каждый из нас знает, что значит терять близких. И что же случилось сегодня? Да, умер тот, кто вёл нас всё это время за собой, и что же нам теперь, погибать? Вы мне скажите, нам погибать?

Люди перестали скандировать и продолжили заниматься делами, не желая вступать в полемику, каждый герой на словах, что разговор, что перемена, что увековеченное в мечтах будущее, когда мир неизбежно сравнивает с землёй любые устремления.

– Что вы молчите жалкие трусы!? Я вас спрашиваю, подземные крысы!?

– А нам нечего тебе сказать, что ты хочешь? – ответил Йозеф, – Хочешь поднять наш дух, но ты не Уолтер, прекрати порочить его память, друг, и приди наконец в себя, никто его не заменит. Если он был простой человек, то мы и того хуже, мы просто существа, значит.

– Нет, слушайте все! – отблеск глаз Густава напомнил на секунду любимого, но Нес не успела насладиться видением, как увидела другие глаза поверху, чёрные, как смоль, и волосы другие, и цвет кожи, и дева снова припала к стене, – Есть ещё человек, который может нас спасти. Я не умею произносить речей, это верно, но если вы спросите меня, на кого я поставлю собственную жизнь, то ответ очевиден.

Жалкие попытки даже умиляли Нес, друг наверное заимел жар, если считал, что похожий на Уолтера существует, он видно уже успел позабыть, как бесполезны слова, если они не произнесены Спасителем. Она улыбнулась простоте и даже слегка приподнялась, желая услышать имя, чтобы смачно засмеяться над невежественным сравнением.

– И кто же? Говори быстрей, ты уже утомил! – Йозеф тоже видно хотел поскорее посмеяться, ох чудесно же иметь смех, и почему нельзя всегда только смеяться.

– Нес, без сомнения! – и пылающие глаза Густава обратились на кучку, лежавшую на земле, и ноги друга преклонились, и меч был возложен перед коленями, как дань великого уважения, – Агнесс, прими нас в свои объятия, пригрей на своей груди, дай нам новую надежду. Мы последуем за тобой, как следовали и за Уолтером, будь милостива к заблудшим душам, укажи свет в непроглядной тьме.

Смеяться перехотелось, и видно все чувствовали такое же смятение, как и сама Нес. Мужчины перестали заниматься делами, застыли в немигающих позах, каждый без устали глядел на картину и обдумывал, какой выбор избрать самому: кричать о неуместности, либо встать подле Густава. Нерешительность сквозила отовсюду, дерзко сгибала волю, а что же делать так никто и не выдумал. Отказаться от борьбы, словно предать падших, словно поставить крест на веру в лучшее. Принять новый бой – значит понести новые потери, снова утерять веру в случае неудачи.

– Это нелепо, она не сможет, она женщина, – растерянно пробормотал Йозеф, – Обычная женщина.

– И Уолтер был обычным мужчиной, обычным человеком с необычным взглядом на жизнь, – Густав поднялся, повернулся на толпу и, поглядев на каждого, продолжил говорить, – А кто ещё? Ты Йозеф? Или я? Или кто? Мы должны признать, никто из нас не способен, мы были слепы, пока Уолтер не указал, что наша жизнь может измениться. Мы все пошли ради нового начала, углядели в его словах правду. И что, кто также отважно сможет нам дарить такое видение мира? Нес всегда была рядом, ни разу не подвела, она нам хоть в чём-то уступает, скажите мне! Если мы видим различие, мы не вправе зваться мужчинами! – каждый пристыжено посмотрел вниз, – Она провела с Уолтером гораздо больше, чем каждый из нас, она впитала его мировоззрение с первого слова, когда нас пришлось уговаривать, объяснять праведность, и после этого кто-то посмеет говорить, что она не сумеет. Проклятые вы, жалкие люди, так и сгниёте под землёй, не увидите солнца! Она здесь, разуйте глаза, она жива, когда Уолтер погиб, и вы бы это назвали удачей, а я бы назвал судьбой. Нес всегда подбадривала нас наравне с ним, залечивала наши раны, забирала наши жизнь во благо, и вы, люди, смеете не признавать её до сих пор!?

Голос Густава смолк, на сегодня он истратил все слова, которые ему даровал внутренний голос, а что до Нес, она тихо сидела, будто и не про неё шла речь. «Когда случилось непоправимое?», – думала она, – «Когда я успела стать равной? Что за вздор? Нет, чепуха, я и встать во главе, смех. Уолтер не сумел, а я-то что, тем более это он внушал мне, как и всем, верное направление, без него мой глас ничто, а мысли, что роятся в тупой голове только тяготят, без него они ничего не значат». Нес встала и отряхнула ноги, решив, что пора прекращать валяться.

– Я благодарна тебе за доверие, но прекрати, – Нес положила руку на плечо Густава, – Правда, давай прекратим, забудем. Ты и каждый здесь прекрасно знает, что я не смогу, не надо меня подбадривать или утешать, я сказала, что в порядке. Пожалуйста, перестань.

– Ты не знаешь о чём говоришь, ты одурманена горем, но это вскоре пройдёт, а без тебя мы не справимся, мы погибнем здесь под землёй. Я не говорю в утешение, я говорю потому, что ты на самом деле в разы умнее, чем думаешь. Милая Нес, твоя жизнь сейчас ничто, и я не вправе такое говорить, но твой долг отдать свою жизнь нам, чтобы она стала важной.

«Пустое, напускное невежество, которое сквозит и сквозит, а горе, что он об этом знает», – Нес помрачнела, забилась глубоко внутрь, когда Густав погладил по щеке, дабы смягчить нападение, – «Я не хочу слушать его слова, я не хочу быть в ответе за жизни, не хочу отдавать непонятный долг, я и так всё отдала, родителей, братьев, мать, неназванного брата в угоду чужих мечтаний, не много ли и с меня взяли платы?» Отвернувшись от всех, Нес отошла, как можно дальше, в сторонку, спрятаться было нельзя, но можно было сделать вид, что вокруг ни единой души и что смрад комнаты не наполнил её до избытка. Тишина и спокойствие, вот о чём дева мечтала с рождения, никаких воин, никаких слёз, никаких потерь, и раньше, до смерти Уолтера, можно было бы ещё воплотить хоть кусочек счастья, а что было делать теперь? Она выбрала его, а не любого из деревни; она могла бы прожить тихую жизнь с обычным работящим юношей, глаза которого не были наполнены до краёв непримиримым задором; и она теперь расплачивалась за больную любовь. Да, она отомстит, вырвет сердце матери, когда встретит её, а пока, она для себя решила, пусть копошатся сами, хватит им постоянно искать поддержку в другом, пусть сами исправят положение дел, а ей и останется только примкнуть под конец, а не вести за собой. Глава, лидер – вздор, кто угодно, но не Нес, мечтавшая сутки назад о простой непримечательной жизни, которую навсегда потеряла.

Люди перестали пристально глядеть, постепенно улеглись разговоры. Отказ Нес, они приняли его быстро, а чего его было принимать долго, когда никто, в самом деле, не желал видеть её во главе. Можно было бы и поставить девушку предводителем, но была ли в этом нужда, в предводителях? Самый лучший план не сработал, провалился и похоронил остатки мятежа под землёй, а без нового, лучшего плана, и думать нечего было о повторном наступлении, так что не осталось разницы равные ли они друг другу или есть человек, капельку возвышающийся по статусу. Без надёжного устремления, без достаточного количества людей жизнь откатилась на годы назад. Тогда они были детьми, невинными, бесправными, а сейчас и того хуже, раньше виделись мечты, а сегодняшняя ночь отняла кров и родных. Никто теперь, даже Уолтер, если бы выжил, не смог бы наладить равновесие. Баланс пошатнулся в пользу людей и их прислужников, близких к царственному благополучию. Сумерки наступили заблаговременно, не дождались верного времени суток и накрыли в беспросветном отчаяние лица, которые стремились улучшить мир.

Пламенные речи, пустые разговоры и так мало верного под землёй. Мужчины, обычно выходившие на свет, никогда не ощущали, в полной мере, давление земной глади, когда заходили внутрь на время. Казалось время застыло и перестало существовать, пока не видишь, как сутки сменяются, нельзя верно назвать, какое время суток окутало мир, наступили вечные сумерки, и кончится ли они или продлятся так долго, что мятежники успеют сдохнуть от голода? Малые запасы провизии находились в соседнем небольшом помещении, вырытом под нужды, и оно сейчас едва ли вмещало и мешок с припасами, сегодня кладовая должна была сполна пополниться, а она, мало того, в скором времени совсем иссякнет, и если не стража, то скорое приближение зимы вслед за осенью отберёт последние силы у праведно боровшихся и покаянно застрявших в недрах мира.

Ожидания Нес не оправдывались, она сидела и сидела, ждала, когда кто-то отважится сказать хоть слово, но Густав единственный, кто выдвинул идею на осмеяние, больше никого. «Да и кто из них в правду решится, я опять оказалась глупа», – Нес запротестовала своему нутру, но внешне продолжала, спокойно, притворяться спящей, – «Они не вольны иметь собственный голос, и о какой решимости я толковала, кучка отбросов и я вместе с ними, мы погибнем, так и не отомстив». Сон, что за прекрасное очарование дарует людям кратковременное умиротворение, но он обычно жесток, не даётся, когда так нужен. Нес мечтала заснуть на долю мгновения, сон ей был нужен, как глоток прохладной воды после целого дня работы под палящим солнцем. Уснуть и забыть, если сновидения будут так милосердны они не напомнят о месте, о цели и унесут в сказочные дальние несуществующие города, где живут люди, похожие, но разные, одинаковые, но отличные.

За целыми горами белоснежного снега, за непроходимыми дремучими лесами, за реками, переполненными до краёв, скрывается образ, видение, и люди там живут свободно, ведают вещи неведомые, ищут пути непролазные. Немощные живут подле, богатые живут по велению совести, бедные по добродетели. Образ сменился на иной, в нём перестала сеяться смута, вражда отступила наперекор натуре человека, людьми больше не руководит борьба, во главе сердце и разум, они в содружестве открывают неизведанные горизонты, и там постоянство каждого дня, там люди не мрут как мухи, а работа посильна, а еда, горы еды, что не съесть и во век, славная пора долгих лет ниспадает перед людьми, и счастье, беспрекословное счастье доступно каждому. «И что теперь, Уолтер, ты счастлив или твоя мятежная душа, невольно, будет в вечном поиске приключений?», – спросила Нес у видения, – «Ты ненасытный путник, ты не обязан изведать всё, ни одному человеку не по силам исправить мир в одиночку, и мы, разве нас не достаточно тебе, я тебя спрашиваю?» Уолтер не отвечает, он слишком занят исправлением несовершенств, чтобы услышать, он предельно близко, а вот его мысли уносят на дальние расстояния. И снова открываются новые тропы, они скользят и сливаются, путают, а ты идёшь и не можешь налюбоваться цветами, что никогда не видал, деревьями, что впервые заприметил, а там на конце опять возникает нечто иное, оно не заканчивается, ни с одной из тропинок. Мир велик, он огромен, бесконечен, и его не изведать, не обойти, у него нет краёв, он не заканчивается, иногда повторяется, но видимо не до конца, потому-то каждая черта уникальна, он так безупречен в своей красоте.

И образ сменяется, природа отходит, земля угасает, на место травы приходит затоптанная пустошь, покорённая под натиском человека. Куча неведомого открывается, а трава, деревья, реки и горы рушатся, исчезают, мир изничтожен благодаря великим веянием помпезности человечества. Свежий воздух сменяется тёмным туманом, синева неба покрывается беспроглядными серыми пластами, и каждый здесь одинок, и каждый здесь живёт долго в своём одиночестве. «Что происходит Уолтер, неужели очередное падение, а в начале казалось всё просто идеально», – Нес вновь уточнила у явившегося призрака, – «Мы снова уничтожим равновесие, как это возможно, как такой мир может погибнуть, когда мы, почти, пришли к согласию, это нереально, это будто страшный кошмар».

Глаза Нес взмокли от слёз, они пропитали вверх одежды, но не прекращали падать вниз. Она смотрела, как рушится надежда, дарованная мечтами, и они же завершили миссию, перевернули порядок, так почему всё повторилось вновь? «Что этим людям надо, чего им всегда не хватает, почему борьба никогда не прекратится, а мир не станет совершенен?», – Нес кричала, а её голос не слышали. Силуэты людей отворачивались, когда она приближалась, когда хватала за рукава. «Люди, люди, будьте благоразумны, очнитесь, вы живёте в лучшем из возможных миров, почему вы так ненасытны?», – но слова не достигали ушей, люди, подобно Уолтеру, не замечали маленькой женщины, которая взывала к ответу. Им некогда обращать внимание на помеху, они живут одиноко, вслепую, потакая собственным устремлениям, и ничего им не надо, им чужды единство, им чужды чужие проблемы, у них полно и своих. Занятые делами, они оглядываются в поисках куска, который можно ещё урвать, отбирают последнее у земли, отбирают в стремление стереть мир с лица. О бедные путники, заплутавшие души, тяжким бременем скитающиеся по земле, они глупы, они не понимают, что натворили, жизнь ничему не научила, жертвы оказались напрасны. И вновь войны, борьба, вражда, ненависть, бесконечный замкнутый круг, как земля не имеет границ, так и круг ошибок не имеет конца.

Нес пробудилась, она осмотрелась неумолимо ищущим взглядом, она испугалась, что такой мир уже пришёл. Он во сне, серый и мрачный, с непроходимой липучей мглой, не давал шанса и продышаться. Безумные кошмары, которые могли присниться лишь под землёй, где воздух так сгустился и напитался жаром, что не проходит в горло. Не может воздух быть настолько плотным на поверхности, наверху он лёгкий, как ветерок, чистый и свежий, как первый поцелуй, струящийся, как дорогая дивная ткань. Ничто не способно уничтожить его сладость, когда он проходит через ноздри, через горло, воздух напитывает жизнью, а не отнимет её. И как не странно, Нес стало легче, когда она убедилась, что это просто убежище, и что мир ещё тот, какой есть, а не из её кошмаров. Она никогда прежде не задумывалась, что мир может быть гораздо хуже, чем он есть сейчас. Деву так поглотило видение прекрасного, что ей трудно было разглядеть нечто более страшное, чем действительность их деревни. «Но, Боже, слава тебе, что это обычный дрянной сон, что народился в неумело сдерживаемых мыслях», – подумала Нес и спокойно откинулась обратно.

– Ты проснулась? – спросил голос неподалёку.

На девушку глядел мальчик, единственным левым глазом, Нес успела позабыть, что Алан лишился второго. Когда за день лишился всего, немудрено порой забывать самое незначительное. Кто-то перевязал рану мальчишке, и он казался почти что нормальным, таким обычным юношей, которому сейчас впору было бы бегать за девчонками, целоваться по кустам, а он, вместо обыденности, сидел рядом в могиле, что скоро накроет людей, явно потерявших веру в необходимость предпринимать действия большие, чем просто помочиться в угол.

– Да, я проснулась, а ты сидел рядом, охранял мой сон?

– Нет, ты стонала во сне, плакала, я лишь обратил на тебя взор, попытался своим присутствием избавить от внутренних демонов, – ответил Алан и поразил чистотой праведного лица, он не забылся, как все, но потерялся вместе со всеми, – Я не знал разбудить или нет и просто следил, чтобы ты не поранились.

– Ты добрый юноша, спасибо тебе, мой верный друг.

Заспанными глазами девушка едва различала оттенки его лица, да и тусклый свет мешал увидеть сияние безупречной кожи. Лёгкий налёт загара давал ему живое непосредственное выражение, а миндального цвета глаз обрамлял незамысловатую обыденность лица. Но он был бесспорно красив, его душа так светилась, что затмевала все недостатки внешности, и от того укол неблагоразумия его нахождения здесь становился ещё очевидней.

– Не благодари, я просто помог. Каждый бы сделал тоже, что и я.

«Но не сделал», – подумала Нес, но не озвучила, зачем же ему было знать, как усталым людям свойственно многое не замечать, закрывать глаза на нагую неприглядную суть. Замученному человеку лишь бы поспать в своей постели, лишь бы поесть, лишь бы обнять любимых. Незамысловатая трагедия жизни в том, что в поисках комфорта мы забываем то, что делает остальную часть жизни невыносимой, и удовлетворяемся таким неестественно малым, что в пору кричать от безысходности, а люди привычно называют это жизнью.

– Отчего ты плакала во сне? – звонкий, не до конца сломавшийся голос, спрашивал невыносимые вещи.

От чего люди плачут? Они плачут по многим причинам, когда потеряли близкого, когда заболели, когда не видят будущего. Обычно дети плачут, потому что голодны, промокли, ищут маму, потеряли игрушку. Взрослые люди чаще не плачут, уже не привыкли к слезам, их сердца засохли, мало чем такие можно пронять. Но чаще слёзы просто слёзы и, когда они прекращаются, забываешь, почему они возникли. Видения конца света, дурной сон, он в реальности не существовал, но Нес, видевшая всё, как наяву, не способна была донести до Алана причину слёз, он же не видел её кошмара.

– А я и не помню, это же было во сне. Я не запоминаю сны, – Нес улыбнулась, но её рот сковала судорога, и скорее всего на её лице отобразилась гримаса, нежели улыбка.

– Вот и ты улыбнулась, – проговорил Алан в задумчивости.

«И всё же мальчик несомненно гораздо прозорливее, и его видение куда глубже, и была бы его жизнь менее отвратительна, если бы не больной брат, не кричащая мать… Он заслуживает лучшего, хотя…», – мысли Нес на время застопорились, – «… хотя мы все заслуживаем гораздо-гораздо лучшего, но мир не воздаёт по справедливости. Лёгкое касание смрада и плотные объятия удушения, вот где мы очутились, и выход ли сидеть в ожидании смерти под землёй? Кто знает, что там, на поверхности, есть ли разница умереть там или здесь? Там, по крайней мере, простор, чистая непорочная природа, там можно вообразить, что ты свободен, что не могила целый мир для одного тебя».

– Я думал о тебе, – прервал размышления Алан, – Пока ты спала.

– Ты думал обо мне? От чего же обо мне думать? – удивилась Нес.

– Я думал о том, что Густав абсолютно прав. Он говорил от отчаяния, но он ни на миг не усомнился, что поступает верно, вверяя наши жизни тебе.

И вновь морока, непосильная ноша, как же тяжело было сознавать, что ты не вправе выбрать себе жизнь и после смерти того, на кого полагался. Всегда найдутся те, кто не позволит спокойно передохнуть, навесят на плечи груз, пристегнут к гнедой лошади, что понесёт через просторы, не оглянется, чтобы узнать, как ты позади, держишься ли. И она будет нести и нести пока, удовлетворённо, тебя не истреплет, пока ты не упадёшь наземь от бессилия, и даже тогда найдутся те, кто вновь заберёт твоё покалеченное тело, кто не даст зарасти ранам и будет забирать жизнь без остатка в угоду неизвестно кем наложенного долга. Но отчитывать стремление мальчишки Нес не была вправе, она не была его матерью, она, в принципе, никому не была матерью.

Глубоко внутри дева понимала, что Алан прекрасно сознаёт значение слов, он слишком умён, чтобы не понимать, он умён почти также, как Уолтер. Да, мальчишка не ставит великие цели или не идёт напролом самолично, но он гораздо больше, в своём возрасте, понимает, чем когда-то понимала Нес. Вот она-то, действительно, по сравнению со Спасителем – неразумное дитя, но то, что она никому больше не позволит сделать, она знала: и это требовать от неё невозможного, что против её природы: для этого решения она набралась опыта, а опыт своего рода тоже ум. Мать, которая предала, Уолтер, который умер, они навязали непозволительно много на её немыслящую голову и спокойно ушли, оба ушли, оба для неё погибли. Долги, она выплатила сполна послушанием, и, если никто здесь не в состояние был дальше сражаться, так и она не станет. Цель для неё была ясна, как день: найти женщину, которая долго считалась потерянной, и уничтожить, а мир и без её помощи догниёт, пусть другие заботятся, а она устала, так сильно устала.

– Но почему ты веришь в меня? – всё же решила поинтересоваться Нес.

– Ты… – Алан оступился, он незадачливо понадеялся, что дева не станет задавать вопросы, – Ты видишься мне человеком, который способен спасти нас, вырвать наружу. Я хочу жить, хочу увидеть мир, хочу многого, но сам я не способен сделать, что можешь сделать ты. У меня есть вера в то, что благодаря тебе мы сможем вырваться отсюда, я всегда знал, что именно ты, в конце концов, укажете путь, а не Уолтер.

Сердце Нес пошатнулось под несправедливым испытанием, подготовленным жизнью. Мальчик предельно откровенно хотел жить, это желание каждому понятно, тому кто познал жизнь, даже с учётом несовершенств, трудно её отпустить. Как глядя ему в глаза было говорить, что слишком поздно, что она слишком устала, что неспособна, если бы и хотела? Что она может, чтобы наладить положение? Да ничего, у неё не было ни идей, ни плана, ничего не было, в пустой голове редко задерживаются здравые выдумки.

– Почему ты так думал?

– Уолтер он совершенство, а ты нет, тебе гораздо проще увидеть то, что не видят другие, – Алан на время замолчал, крепко задумавшись, – Ты понимаешь жизнь в её самых больных проявлениях, в то время как Уолтер всегда стремился достигнуть немыслимого идеала. Ты боишься, ты сомневаешься, и это делает тебя более осторожной, продуманной. Если кому и было суждено помочь миру, то это тебе. Это же очевидно.

Несуразица вызывала зевоту, и Алан перестал казаться умным, умный человек никогда не скажет, что осторожничать хорошо. В руках людей, которые рискуют, есть шанс на победу, и то призрачный, а те, кто вечно, с опаской, наблюдает со стороны, обречены на провал, заранее. Нес слегка покосилась на лицо, лучезарно улыбавшееся, и она поняла, вот зачем людям улыбки, чтобы заставить довериться, расположить к себе. Уолтер всегда улыбался, когда ожидал от Нес выбора, который он бы желал. Она подчинялась ему, его любовь ей была дорога, но так ли ей были дороги люди, которые собрались в убежище? Со многими девушка познакомилась недавно, не более года назад, и могла ли она за любого из них отдать жизнь? За Уолтера – бесспорно, но остальные, а люди, что были там наверху, готова ли она была ради них на жертву? У неё была своя цель, коя не исполнится в случае её гибели, а ставить мир важнее собственных принципов – безобразно. И сон, зачем он ей приснился, неужели с намёком? Это было слишком жестоко требовать от неё непосильных решений.

– Если не ради нас, то так ради памяти Уолтера. Не думаю, что ты сумеешь забыть его напутствия, помоги в последний раз, – наглый голос продолжал настаивать.

Нес усиленно начала бороться против, мысленно крича «Прекрати». «Я не хочу, не хочу, будьте вы все прокляты, моя жизнь не в ваших руках!», – в макушке засвистело, и голова казалось вскоре разорвётся от нестерпимых переполнявших слов, – «Сколько можно, я не могу, умоляю пусть другие спасут, не я, я не смогу, я человек, не спаситель».

– А что мне взамен!? – зло выкрикнула дева, не сдержавшись, на её голос повернулись мужчины, но тупо отвернулись обратно, у них было и своих забот полно.

– Я буду молиться за тебя до конца жизни.

Алан сказал это так, будто несчастная молитва была равноценна потерянной жизни. «Он взаправду не сознаёт, что говорит, или притворяется?», – Нес больше ничего не понимала, вероятность погибнуть замаячила поблизости, она ощутила, что может умереть в каждый миг, и ощущение неизбежного предзнаменования иссушала жажду помочь. Чем дольше она сидела, тем ярче виделась ей смерть, к которой она не была готова, у неё маячили незаконченные дела. Прежде всего удовлетворение собственных желаний она так решила, а дальше как подскажет сердце, пусть мир рухнет до момента, когда она будет готова, но что же поделать.

Что наверху, что здесь – нет разницы умереть от голода и тоски или от острия меча стражи. Замкнутое пространство давило на грудь, сбивало дыхание, сидеть в могиле среди живых мертвецов и лелеять надежду без возможности выйти, одинаково глупо и бесполезно. Враг не заглянет под землю, не додумается икать глубоко, он, предпочтительно, посчитает, что мятежники убежали в лес, и поскачет за ними на лошадях, коих много за забором дворца. Обычному человеку, не приближенному к царскому благоденствию, не дозволено и поглядеть на статное могущественное животное, лошадь. Стены начали двигаться на Нес, она запротестовала, это жара способствовала наплыву видений. И снова явился вопрос, а сколько времени они здесь находятся, и если ничего не изменится, то что ждёт помимо голодной смерти? Разве никто не решится выбраться наружу, оглядеться, увидеть звёзды? Действительно ли люди предпочтут тяжёлую долгую смерть кратковременному риску и быстрому точечному удару в грудь?

Нес поразилась насколько страх способен овладеть человеком, но что говорить, и она не была безупречна, если Алан сказал верно несовершенство – порой сильнее пустых идеалов. И она поднялась, встала и отряхнулась, прошлась немного, размяла ноги, посмотрела по сторонам. Лица товарищей побледнели, обмякли, и не скажешь, что их покрывал толстый слой загара. Осмеянию бы подверг их Уолтер, но его не было, а Нес, кто она такая, чтобы смеяться. Она увидела перспективу остаться, и всё перевернулось в постукивавшей в нерешимости груди. Опасность, она её перестала страшиться, и всего-то понадобилась смерть любимого, чтобы совладать со страхом.

Переступив с ноги на ногу в заклинании хорошей дороги, дева, перешагнув через спящего, направилась чётко к двери, дёрнула ручку. Дверь отварилась, и можно было не гадать, за ней не появился призрак прошлого, ведь за ней всего-то оказалась, как и предвещено, темнота, мгла, что ослепляет куда сильнее яркого света. Её руку схватили, в плече заломила недавняя травма, не успевшая позабыться. Она обернулась, чтобы увидеть того, кто осмелился её задержать, но это оказался всего лишь старый добрый Йозеф, колкий на язык.

– Ты сбрендила!? Переждём пару дней, после пойдём на разведку. И это будешь не ты, ты слишком ценна.

– И в чём же моя ценность? – без лишних волнений уточнила Нес.

– Ты прикидываешь дурой, да!?

«И снова всё повторяется, почему же жизнь так любит проходить по одному и тому же пути, это уже не смешно», – и Нес не смеялась, она наконец обрела решимость сделать что-то без указаний, и если цена будет смерть, так и что в этом дурного. Кому-кому, а уж ей то она рассмеётся в лицо, не имеет она над ней власти, старая кляча поплатится, что отняла семью, ей лучше вовсе не появляться на пути.

– Пусти или я уйду силой, знаешь же, что выдерну руку, и если придётся, то отрублю, но здесь я не останусь. Я птица вольная, могу делать, что вздумается, – и откуда только взялись силы, Нес воспрянула, когда казалось, что не осталось ничего кроме усталости.

Сначала неловкий взгляд, затем руку Нес быстро выпустили, и не пришлось ей вырываться, и как ей стало на миг хорошо, как будто и не было лет подчинения. «Уолтер, ты сумеешь меня простить? Я глубоко виновата, что не следую твоим повелениям, подожди ещё немного, и может тогда я смогу», – Нес стала молиться, застряв на пороге между подземельем и волей. Человека нельзя удержать силой, его можно навести на дорогу, поставить на распутье, убедить словами, но не грубой рукой цепляться в жажде обрести спасение.

– Нес, пожалуйста, успокойся, подумай, ты нам нужна. Мы в твоих руках, помни об этом, – вступил в разговор Густав, он был наивен и, до крайности, убеждён в спасении, а что до Нес, она просто молилась, только и всего, – Ты что собралась умереть, так ли это? Я не позволю тебе умереть, я предан своим сердцем тебе, и я бы желал видеть, что и в твоём сердце есть немного места и для меня, но я знаю, оно слишком наполнено, что поместить там давнего друга. Пожалуйста, не уходи.

Жалость сначала порабощает, потом заставляет прислушиваться не собственному гласу, а страданию другого лица. Речи про спасение, про вверение жизни и дальше пустота, бестолковая и ненужная. Густав был прав ей нужно успокоиться, примириться с пустотой, но это её внутренняя борьба, никак не зависевшая от посторонних. Если не выйти, кто знает, хватит ли мужества отправиться в давнее путешествие в следующий раз? В глазах друга сквозила тревога, он пожалел, что без спроса запросил от неё многого, но дело было же не в этом, его постоянная поддержка, забота, Нес всегда видела, что он чересчур озадачен её отстранённостью, приверженностью Уолтеру, будто сам желал оказаться на чужом месте. Открыть сердце для человека, который одурманен сильными чувствами, который увидел просвет не в себе и не в более родных людях, для Нес было, словно сломаться и стать совершенно ничтожной. Люди, порой, неосознанно тянутся к недоступному, но им приходится мириться, что тайные помыслы всего лишь уловка; сердце девушки всегда видело Густава не более чем хорошим приятелем, верным товарищем, а не мнимым любовником.

– Я не умру, обещаю, – Нес непослушно пошла вперёд, но приостановилась, она забыла кое-что важное, – Принесу провизию, если получится. И да… постараюсь навестить ваших родных, скажу им, что вы живы. Густав и твою жену не забуду, она же скоро понесёт.

С этими словами Нес пролезла в узкий проход и скрылась от лиц, жаждавших чтобы слова девушки не оказались ложью. Они стали молиться, чтобы она выжила и принесла добрые вести, а вместе с ними еды и воды. Густав же, единственный кто не стал читать молитву со всеми, притих около стены и тихо заплакал. Он не поверил, что его давняя подруга вернётся обратно, его старые молитвы уже исполнились, и навряд ли судьба будет милостива исполнить новое пожелание. Жадность стала расплатой и вырыла могилу собственными руками над головой бедного-бедного Густава, и безразлично ему стало голод ли убьёт его, либо это сделают товарищи, когда разум станет подводить от постоянно сдвигающихся стен подземелья. Крысам и смерть доблестная не полагается, а они были никто иные, как крысы, грязные расхитители помоек. Амбары, вот чем они занимались эти годы, и не одного бравого поступка, а сколько высокопарных речей было сказано, и, если бы не Нес, он бы ни за что не присоединился к отвратительным и грязным существам, что не меняют порядки, а губят существующее равновесие. И Уолтер, он вызывал наибольшее омерзение из всех, он был, как нечистоты, которые выливают после ночи на землю, он источал дурной запах, который притягивал его подругу, как пчелу к цветочному нектару, он одурманил человеческое стремление к простому счастью. И если и была радость посреди темноты, то в смерти искусителя, приспешника ада, а не спасителя равного святому духу.