Читать книгу Чрез века - - Страница 4

Проснувшись с первым лучом солнца, постучавшимся через тонкую ткань повешенную на оконный проём, Нес не сразу открыла глаза, она оттягивала момент на подольше. Она хорошо помнила вчерашний день, сумятица ото сна не дала о нём позабыть. Девочка тщетно пыталась понять, где находится, ей было тепло и уютно, а поблизости раздавался приятный запах овсяной каши. «Это рай или сон?», – думала девочка, предполагая, что, когда сможет решиться открыть глаза, увидит свою семью в сборе; будь это рай или сон, все, кого она потеряла, будут с ней, она не сомневалась, ни на секунду, в ином исходе. Разум ей твердил, что всё в порядке, бояться нечего, а вот глаза предательски не слушались и не желали открыться и узреть истинное счастье, может ей и не было дано вырасти, и она навсегда застряла в девятилетнем возрасте, так и что с того, зато можно каждый день касаться матери, смотреть на отца, дурачиться с братьями, прекрасный мир, в нём не жалко не вырасти, жалко его вновь потерять.

Нес принюхивалась к запаху еды, и желудок заурчал. «Неужели и на небесах хочется есть?», – и девочка, к стыду, осознала, что вряд ли это так, все рассказы про жизнь после смерти непременно заканчивались простой истиной: смерть – избавление от всех мирских забот и проблем, а значит то место, где она находится, не загробное царство, а нечто иное, может и сиротский дом; а она, бродя в бреду, просто забыла о том, как до него добралась. Распахнув глаза, девочка, усилием, заставила себя оглядеться, ей, чертовски, стало противно от того, что она не умерла по дороге, что цела и невредима, а семья – далеко, по другую от неё сторону. Захныкав от горести, Нес перестала смотреть, она ощутила недуг, как при болезни, тело ломило, а внутренний жар повысился, её затрясло, так что угадать очертания помещения, где она находилась, не удавалось. Едва ли девочка сознавала, что не одна. Мать и сын трапезничали, не стали будить заблудшего человека, давая возможность вдоволь выспаться, пожалели дитя.

Первым заприметил возню Уолтер и сразу же ткнул мать, чтобы и она поглядела. Женщина увидала, что ребёнок проснулся, рот девочки перекосило от страха и слёз, и она поспешила утешить создание, убаюкать в нежных объятиях, а после, ни теряя времени, пойти на поле. Сын опередил старую женщину и подбежал к названной сестрице, так скоро, как мог, и поглядел прямо в глаза испуганному найдёнышу и, когда сумел пробраться через затравленный взгляд, увидел, что слёзы девочки сразу пропали, они исчезли, будто их и не было никогда. Уолтер улыбнулся, смахнул остатки сна с Нес и прильнул к ней, заключил в своих объятиях, а она, не смело, отозвалась на зов, прижалась так крепко, как только могла. Детская непосредственность покорила сердце женщины, и не важно, что они не были в той степени детьми, которые едва могут говорить и ходить; в подросших детях она видела такую же умилительную силу, а может и гораздо сильнее. Когда разум подкидывает мысли для осмысления, в детях тяжелее найти любовь, они подобно зверёнышам отделяются от родителей, от семейных уз, становятся закрытыми, скованными и такими далёкими, и как же странно, что её сын отозвался, так горячо, к новому человеку.

– Ты больше не плачь, я позабочусь о тебе, слово даю, – сказал Уолтер и потрепал спутанные прядки.

– А кто ты? – спросила девочка, не вспомнив лицо мальчика из окна.

– Твой брат, Уолтер, а ты Агнесс, моя дорогая сестрица.

Помимо воли Нес встрепенулась, ей почудилось, будто её бросили в огонь, девочка впала в одервенение, перестав шевелиться. Она снова и снова прокручивала желание воссоединиться с семьёй, плохо понимая, что значит стать снова сестрой, когда братья давно уже лежат в сырой земле. Одно дело умереть и стать частью той новой жизни, а не стать частью чужой жизни и, будучи взаправду живой, обрести нового брата. Как бы ей не хотелось утонуть в глазах этого мальчика, снова прильнуть к его теплоте, она не могла назвать его братом, он – соседский ребёнок, который с ней мило здоровался, проходя мимо, теперь она вспомнила. Она его совсем не знала, они не резвились по улицам летом, не катались с горки зимой, и почему же тогда девочка чувствовала, что он взаправду её семья, сидя сейчас на полу; за одно единственное созерцание, после суток одиночества, нельзя наполниться подобными чувствами к незнакомцу, так она полагала. Спас не он, а его мать, теперь Нес вспоминала, как заботливые женские руки вносят в избу и как укладывают спать. Женщина спасла её тело от смерти, а вот Уолтер похоже спас её душу, он за одно мгновение вернул ей тягу к жизни, и послевкусие от неминуемой погибели горечью распространилось на языке. Она не могла и представить, что в темноте ночи мыслила умереть, сама мысль казалась противной. Многие, кто желал жизни в молитвах, не находились среди живых в данный момент, а она была жива.

– Я не могу звать тебя братом.

Девочка подготавливала эти слова целый день, пока они, как дети, сидели дома. Бет ушла сразу же после завтрака, и не скоро должна была вернуться домой. Нес прибиралась в доме, делала привычные дела, привыкала к размеренной жизни, истошно боясь помыслить, не пропадёт ли её семья вновь, они, как и все люди, могли в любой момент уйти, покинуть, бросить её. Нес не знала, сможет ли снова пережить смерть и заставить себя закопать тела в могилы. Они ещё и одни световые сутки не прожили вместе, но мрачные мысли заползали в дурную голову девочки, которая столкнулась со смертью ни один раз. Это не было предчувствием, а лишь тлетворной, разрушающей порядок, кручиной, обычно приходившей в момент, когда удача поворачивалась лицом к другим. Следовало принимать подарки и каждодневно благодарить судьбу за милость, а вместо этого Нес говорила ужасные слова мальчику, который её спас.

– Не зови, раз не можешь. Только скажи, кто мы друг другу, если не брат с сестрой? Как мне тебя называть? – деловито осведомился Уолтер.

– Не знаю… Моё имя Агнесс, зови меня по имени, пожалуйста.

– Агнесс, значит. Хорошо, с сегодняшнего дня для меня ты Агнесс, а я не иначе как Уолтер для тебя. Правильно? – мальчик призадумался, – Нет же! Ты девочка Нес! Твоё имя слишком красивое, его нужно оберегать, лучше называться коротким именем, а полное сохранить для себя. А ты как полагаешь?

Зачарованная магией слов девочка безоговорочно поверила мальчику, она навсегда будет просто Нес, если он так посчитал правильным. Что имя, когда его слова спасают от бедствия, недалёким утром она так страдала, боялась остаться одна, а сейчас все плохие мысли исчезли, они просто пропали, как пропадает роса от лучей солнца, как исчезает закат при наступлении тьмы, как растворяется луна в объятиях тучи. Ей всегда казалось, что жизнь несправедлива, что она отнимает родных, дарует болезни, порождает голод, но нет, в ней помимо беды было много прекрасного: похлёбка в обед, закат и рассвет, чистое платье, поле пшеницы, мальчик по имени Уолтер.

– Ты теперь моя семья, а я твоя. Страха больше нет. Посреди темноты, ты должна знать, всегда есть проблеск света, так и мы будем этим светом друг для друга. В самые суровые дни, когда всё будет казаться потерянным, вспоминай своего, так и не названного братом, Уолтера, и тогда никакие ненастья не будут страшны, – мальчик приостановился и заговорил вновь, давая время девочке осознать его мысль, – Мы станем взрослыми, переживём нашу мать, станем важными, и тогда перед нами откроется будущее. Я рад, что ты не назвала меня братом, потому что ты не моя сестра, ты порождение нашей общей надежды, в котором больше не будет жизни одним днём. Нас впереди ожидает долгое счастливое будущее, полное осмысленности и стремлений. И тогда, оглянувшись назад, мы увидим, что создали такой мир своими собственными руками.

Описание безоблачного будущего впечатлило Нес, она и думать больше не могла ни о чём, как о неведомом будущем, в котором пропадают ненастья и беды, в котором все счастливы и живут в мире, в котором дети не умирают, в котором людям не приходится трудиться от рассвета и до заката. Что за чудный мир, прежде воображение так красочно не рисовало будущее, но сейчас оно наполнило живую картину многочисленными деталями. «Неужели Уолтер говорит всерьёз?», – думала девочка, – «Как можно полагать, что такой мир наступит, мир, где можно верить, что сегодняшний день не последний, где есть планы на год вперёд? Он явно шутит, но как у него это складно выходит, его слова как ручеёк, освежающий от зноя. Он познал нечто важное в мире, где нет порядка». Конечно, Нес не могла поверить в такое будущее сразу, да и сказать подобное не могла, порой и говорить без запинки ей было сложно, а не то чтобы придумывать разные истории и сплетать их воедино, таким навыкам дома не учили.

– Скажи, а ты серьёзно сейчас говоришь? – Нес подползла ближе, взяла Уолтера за руку.

Мальчик слегка смутился, былое утреннее вдохновение прошло, он-то по утру обнимал сестрицу, а не просто девочку Нес. Девочек не стоит касаться, они колко отзовутся, если почуют неладное, им нужно поклоняться, перед ними следует трепетать, а не по сиюминутному желанию касаться; но эта девочка не походила на тех, которых удалось встретить за жизнь, она словно мягкое облако обволакивало, её прикосновение не жгло, а ласкало. Руки матери, Уолтер сравнивал два ощущения и видел между ними так много отличий. Мама дотрагивалась до него со страхом, боясь отпустить птенца на свободу, руки же Нес несли свободу в чистом, первозданном, виде, они, без единой шероховатости, имели детскую лёгкость, тогда как руки матери уже не могли нести лёгкость, труд взрастил на коже материнских рук мозоли и потёртости. Некое таинство несли руки девочки, и Уолтер, по незнанию, хотел бы спросить совет у взрослых, да не мог, было что-то неясное, сейчас, между ним и Нес, но оно касалось лишь их двоих.

– Конечно, – Уолтер поддался позыву и схватил ладошку Нес сильно-сильно.

«Какая у неё маленькая ручка, не то что моя», – подумал мальчик, – «Она всего на два года младше, а кажется на полжизни, слишком худая и бледная». Тогда Уолтер и сделал самый важный выбор, на который способен мальчишка: как бы не было трудно, какие бы препятствия не стояли на пути, ему необходимо создать для малышки такое будущее, какое можно увидеть разве что в прекрасных снах. Существование, что идёт беспрекословно, рухнет, дворцы и пиры в них разрушатся, над людьми перестанут возвышаться правители, у людей больше не отнимут еды, и мир станет чистым и светлым, а он и она станут теми, кто создаст такое будущее для всех. Бестелесные мечты воплотятся, и жестокость, что так присуща обычным людям, сменится добротой, и это чистая правда. Мир станет таким же лёгким, как рука драгоценной Нес, он станет понятным и не обретёт шероховатостей и потёртости рук взрослых людей.

***

Время шло без запинки, без остановки, но это не то прежнее время, оно стало другим, по-новому заиграло с обретением второй жизни и второй семьи. При этом Нес не забывала ни братьев, ни матери, ни отца, она видела их лица по одному лишь желанию, не теряла связь с отчим домом, с кровью своих предков. Дом, где она жила раньше, как и положено пустым ненужным домам, забрали молодожёны, они пришли и вселились туда без предупреждения, захватили маленький уголок, который не сооружали собственноручно, но Нес не была против. Ей, как и всякому человеку, чей дом отобрали, было слегка обидно, но не более того; в отличие от людей вещи не прихотливы, им всего лишь-то нужно, чтоб ими пользовались, больше ничего. Дом бы пропал без заботливой руки человека, покрылся бы паутиной, погряз бы в пыли и грязи, вскоре бы полностью разрушился, а крыша его бы провалилась от залежей неубранного сверху снега. Дыхание жизни вновь озарило окна прежнего дома Нес, тонкая струйка дыма просочилась из дымохода, а люди начали повторять судьбу прежних обладателей. Всё пошло заново.

В сумраке, когда солнце на небосводе давно погасло, Нес заглядывала через окно в свой старый двор, где лежали все родные, и со страхом предполагала, что и эту семью, которая выстраивает подле себя уют, может постигнуть несчастье. Молодая дева, что постоянно хлопотала за забором, скоро должна была понести ребёнка. Так начинали и её родители; будучи совсем юными они оборудовали место для жизни, по непреложным правилам, а в итоге умерли, не до конца ухватив все прелести жизни. Что они в сущности видели? Крайне мало. Поле, да дом, смерть, да голод. Времена, наступившие сейчас, худо-бедно стабилизировали бытие, стало немного спокойней за будущий год. Когда родители были живы такого не было, они работали не покладая рук, мать рожала детей, но Нес утешалась тем, что её родители покоятся в окружении всех тех детей, что не удалось родить, тех детей, которые умерли, не открыв глаза или вскоре после рождения. И Нес всегда повторяла, глядя на задний двор, чтобы они не беспокоились о ней, а спали спокойно, она сможет прожить, ведь у неё есть мама и Уолтер.

Мама, так называла девочка женщину, которая приняла её в дом, а как иначе, никому бы и в голову не пришло забрать с улицы сиротку, а она забрала и растила, как свою. Нес не могла найти слов благодарности и не имела понятия как расплатиться за благодать, меньшее, что она могла, это назвать женщину мамой. Бет учила девочку всему тому, что знала сама, оказалось соседка, которая всегда настороженно относилась к незнакомцам и чаще пряталась в доме, имела много всяческих знаний, которыми и делилась с детьми, сидя в ночи у свечи. Каждый день мама, как бы поздно не возвращалась, до отбытия ко сну рассказывала истории, учила писать и считать, объясняла закономерности жизни, и, ко всему прочему, не забывала прививать любовь к миру; она говорила так вкрадчиво и доходчиво, что даже глупая Нес понимала всё с первого раза. Нес и помыслить не могла, что когда-нибудь обучится чтению, отец её этому не учил, он жил безграмотным, как он мог научить тому, чего не знал сам.

Мама обычно приносила несколько жёлтых листов бумаги и, в самые редкие дни, рукописи, за которые расплачивалась раздобытыми монетами. Книги не отдавались навсегда, лишь на короткий промежуток времени, в течение которого Нес и Уолтер должны были успеть их прочесть. Ночами, пока Бет спала, дети, прижавшись друг к другу, по очереди держа свечу, читали истории о храбрых мужах, о любовных похождениях, читали мифы и легенды, очерки о запасах зерна. В рассказах ничего не значилось о дальних землях или жизни прошлых людей, а это, к стыду, интересовало обоих гораздо больше, чем остальное. Такого рода вещи не записывались на бумагу, а передавались и уст в уста, чтобы не накликать беду. Никому в здравом уме не пришла бы мысль, описывать на бумаге край, где свет и тень встречаются воедино, где пар и свист открывают врата в ад; край, где и кончается земля. Если сойдёшь с клочка земли, упадёшь в никуда; туда попадают те, кто слишком любопытен, кто не умерил нрав и, несмотря на предостережения, побрёл в поисках ответов; там за горизонтом и заканчивается земная жизнь; заблудшая душа, которая однажды попала в бесконечный край, обречена на вечные поиски уже не ответа, а выхода. Лабиринт, у которого нет ни конца, ни начала заставит переживать вновь и вновь дни из жизни, будет насмешливо возрождать их в памяти. Человек, умирая, не должен видеть жизнь, как наяву, это сведёт с ума, то будет не жизнь, а иллюзия жизни, а реальность больше не появится; такова расплата за то, что захотел покинуть родной дом, свою деревню и своего короля. Мама, как могла, предостерегала детей от такого исхода, она наказывала, чтобы они не смели думать о подобном, но замечала, что именно этим они и занимаются, когда она покидает дом. Да, они были слишком своевольны и не терпимы к понуканию.

Всякого человека влечёт неизвестность, то ли дело увидеть своими глазами, а не только услышать из уст матери. Уолтер и Нес никогда не забегали дальше деревни, всегда замедлялись около забора, который отделял жизнь людей от дремучего леса, но всегда, стоя на границе, представляли, как зайдут глубже, проберутся сквозь чащу, добредут до следующих деревень, дойдут до обочины и осторожно приблизятся к разгадке. На самом же деле, Нес никогда не привлекала затея уйти до конца мира, она страшилась участи упасть в лабиринт или вместе с паром раствориться в лапах ада, но ни разу не говорила об этом Уолтору. Он был бесстрашен, умён и презирал опасность, Нес могла поклясться, что, если бы не обещание данное матери, он бы рискнул и сбежал, добрался бы до конца света. Чтобы не отставать от него, девочка поддерживала его безумные стремления, не хотела, чтобы он догадался об её страхе. Рядом с ним страх уменьшался, но бесследно не исчезал, и всё равно она принимала его желания безоговорочно и всецело. Нес понимала, что скоро, когда они совсем вырастут, ей придётся идти, куда он укажет, и тогда она не спасует, пойдёт рядом, несмотря на страх и дурное предчувствие, главное с ним; а пока этот день не настал, она могла собраться с духом.

Иногда, когда дни, особенно жаркие, радовали вечерней прохладой, они могли задержаться под открытым небом на всю долгую ночь, пролежать в поле до самого рассвета. Когда Нес было десять, они обсуждали будущие надежды; когда ей исполнилось одиннадцать, стали разрабатывать тактику действий; в её двенадцать лет они говорили значительно меньше, некогда было разговаривать, рот постоянно был занят поцелуями; в тринадцать лет подошло время реализовывать болтовню и предпринимать важные шаги, пока ещё не наступило четырнадцатилетние Нес, после которого у них стало намного меньше времени; в четырнадцать лет стало некогда заниматься посторонними вещами по ночам, бурная молодость приостановила грандиозные порывы и увлекла в мир небольших взрослых радостей.

И действительно, в год перед четырнадцатилетнем, Нес и Уолтер проделали занимательный путь. Сперва, как и положено, обзавелись сторонниками. Уолтер отчаянно сопротивлялся этой идее, он был застенчив и сторонился людей, да и не доверял им. Но Нес переубедила его, ей удалось доказать ему, что вдвоём невозможно перевернуть порядок с ног на голову, вдвоём нельзя пробраться сквозь стражу или утащить достаточно зерна, которого хватило бы с избытком на будущую зиму. Опасения Уолтера не были беспочвенны, но и он пришёл к мысли о том, что товарищи – важная составляющая хорошей позиции. И тогда-то они и принялись бродить по улицам в поисках подходящих по возрасту кандидатур. Большинство их чуралось, страх сковывал руки молодых людей, которые жили бедно и плохо, но то было жизнью, а то, что предлагали двое их знакомых, вело к точной и скоропостижной смерти. Всякое неповиновение королю каралось строго, если тебя подозревали в связи с любого рода организацией, подрывающей непоколебимость власти, то голова, без суда, отделялась от тела в тоже мгновение.

Нес понимала людей гораздо лучше, чем Уолтер, да и деревенские, бывшие, дети ей были ближе, ведь она бегала с ними по улицам, в то время, пока возлюбленный сидел и грезил о светлом безоблачном будущем или копал ходы под землёй; он ничего из начатого не окончил, но его рвение поражало воображение. С самого раннего детства все мысли Уолтера были сосредоточены исключительно на цели, он не успел ни единого года провести в ребяческой непосредственности, будто родился взрослым. Именно девушке в год перед своим четырнадцатым днём рождения приходилось призывать своих одногодок их с Уолтером выслушать, они, по старой памяти, исполняли небольшую просьбу подруги детства, но как только она начинала говорить, все тотчас пугались, в этот момент приходил на помощь возлюбленный. Не все, конечно, слушали и его, но те, кто дослушал до конца, прозревали. Они менялись к концу пламенной речи, сказанной в тихом углу, где никто не услышит, и уже не становились прежними собой. Нес и сама пережила нечто подобное, после ночи, которая не несла за собой рассвет, слова Уолтера вернули её на землю, рассвет всё-таки наступил. Рассвет наступал и для тех, кто услышал. И солнце, и трава, и луг, и лес преображались в газах слушающих, образ будущего, лёгкого будущего, без смрада и вражды, открывал глаза, обратного пути больше не было, он мерк в сумерках, таял под палящим солнцем. Жертвы на пути к этому будущему не были важны, смерть была не приговором, а платой за будущее для других, иных людей, которые будут рождены в этом мире, слабых людей, которые не познали бед и отчаяния, голода и болезни. Но лучше стать слабым, чем быть сильным в тлетворном мире, так полагали теперь все те, кто отважился встать на иной путь. Перестав быть детьми, команда из взрослых людей возжелала лишь одного – воплотить мечты здесь и сейчас и, если потомки будут жить в таком будущем, то нечего сожалеть, что ты сам не застал лучших времён.

Ах жизнь, как же она была прекрасна в те годы юности, она не омрачалась ни тяжёлым трудом, ни отсутствием сна. Когда светило солнце, Уолтер и Нес вспахивали землю, после заката они отправлялись выкапывать подземные туннели. Жизнь горела огнём, а смерть казалась такой далёкой, позабытой. Уолтер выкрал бумагу из прихода и нарисовал положение туннелей относительно деревни и леса. За года, в которые он пытался выстроить сеть подземных ходов в одиночку, ему удалось правильно рассчитать их глубину и протяжённость, чтобы земля не упала на голову и не похоронила заживо в случае неудачи, но плану не хватало деталей. Только опытным путём Уолтеру удалось определить, как укрепить стены глиной, чтобы туннели вышли за пределы деревни. Окончательной точкой всего маршрута была определена плакучая ива, расположенная по другую сторону от протекавшей неподалёку от деревни речки, под ней-то в глубине, спустя несколько лет строительства, и появится убежище, где и будут разработаны самые величайшие планы, где и будут прятаться люди, названные братья. Тяжкий труд в ту пору не страшил, каждый с удовольствием выполнял свой фронт работ, скрываясь от посторонних глаз и, без устали, копая, роя и роя, валясь с ног, но не прекращая орудовать лопатой. О здоровье никто не мыслил, ведь цель оправдывала любые средства.

Три года, именно столько заняло подвести окончательную черту в строительстве. Нес к тому времени исполнилось шестнадцать лет, и это значило, что ей удалось вырасти окончательно, перешагнуть порог зрелости, да непросто перешагнуть, а обрести любовь, дружбу, стремления. Благодаря Уолтору и его матери, она просыпалась с утра, дышала и могла лицезреть новый день, такой великолепный, такой идеальный. Она всерьёз полагала, что нет ничего лучше, чем сидеть за маленьким столом и есть рядом с любимыми людьми, дорогой матерью и будущим мужем. Она и Уолтер уже могли обвенчаться перед людьми и Богом, ведь ей исполнилось нужное количество лет, но они не спешили, поклявшись перед друг другом, что соединятся узами брака только тогда, когда, проснувшись с первой зорькой, оглянутся назад и поймут – все беды прошли стороной, а их руки, именно их руки причастны к сотворению нового прелестного мира, чему, конечно, не была счастлива их мать. Всякий родитель будет тревожиться, видя детей, живущих во грехе.

Момент, когда её дети стали так близки, что стали делить жизнь, мысли и постель, Бет не могла и вспомнить. Уходя спозаранку и возвращаясь в бревенчатый дом с заходом солнца, она не успевала следить за их выходками. Они, постоянно увлечённые некими идеями, напоминали ей о былых временах. Когда Бет была молода и наивна, она встретила Саймона у реки, она полоскала бельё. Они видели друг друга с рождения, почти каждый день, да и как она могла его не знать, каждый на деревне знает своих соседей, это не удивительно, их деревня была самая большая, но не такая же огромная, как вся земля. Но в тот день она его встретила впервые, тот мальчик Саймон, который жил за три дома от неё, не походил на Саймона, который обнаружился у реки, и тогда-то они и поняли, что не смогут жить один без другого.

Саймон и Бет много мечтали, в их красочных мечтах жизнь могла поменяться, но они не стали отдаваться на волю случая, поэтому и начали выдумывать разного рода забавы, так они их называли. Они при помощи разного рода ухищрений забирали кошельки у стражи, а также путали их взгляды, чтобы те просчитались и не заметили отсутствие мешка с зерном. Но такие выходки были редкими, а после рождения сына и вовсе остались в прошлом, Бет и Саймон, предусмотрительно, перестали подвергать свои жизни опасности. Но эти двое, её родные дети, самое дорогое что у неё было, начхали на все заповеди и вели себя так, будто вправе перевернуть уклад вещей и сотворить невозможное.

Бет доподлинно не знала, что именно происходит в её отсутствие, поэтому она безостановочно молилась о том, чтобы Уолтера и Нес не схватили, чтобы не обрубили их молодые жизни, чтобы судьба благосклонно оберегала от ненастий близкие души. Наставлений не делать глупостей, она дать не могла, ведь и сама не отличалась, по молодости, благоразумием, да и смерть Саймона, сама по себе, не давала намёка на праведность, его заподозрили в краже муки из амбара короля, и в чём стража была не права? Кража было истинной, мужа приговорили к смерти заслуженно, но заслуженной ли смерть стала для вдовы? Бет не кляла мужа за кражу, она кляла стражу за его гибель, а короля за чрезмерную жадность и безумие. Понятия о праведности вывернулись наизнанку, а головы праведных судей покрывались проклятиями и пожеланиями скорейшего ада за содеянное злодеяние. Отобрать жизнь, когда природа разбушевалась, из-за еды, без которой тягостно и долго тянулись дни, суля погибель, более греховно, чем факт кражи, это не вызывало сомнений. Бредовая жизнь в созерцании прекрасной естественной красоты мира и созерцании несправедливой судьбы, где все находились под гнётом короля. Король, который отбирает жизни подданных по прихоти, не мог называться столь благородным словом, но кроме маленькой кучки людей, о которой Бет ещё долго не подозревала, никто не прекращал преклоняться перед диктатором. Народ не сомневался в том, что он это делает божьей рукой, дающей право распоряжаться чужой судьбой на своё усмотрение.

***

– Подойди Нес, – приказала одним снежным утром Бет дочери.

При наступлении зимы они редко покидали дом, не переставая топить печь, стужа задувала через все щели, да и через разбитые стёкла. Как бы не берегла Бет стёкла, в один из летних дней соседский мальчишка, по случайности, пульнул картофелиной в окно, и потому сейчас оно, разбитое, пропускало сквозняк. Технология изготовления стекла погибла давно, задолго до рождения короля, крестьяне довольствовались остатками былой роскоши, которая пропускала в дом свет и отвлекала от долгих дней зимы.

Но сегодня дома задержались только Бет и Нес, Уолтер ушёл, спозаранку, оттачивать мастерство владения холодным оружием, парочку мечей их команда добыла с неделю назад. Вылазка отобрала половину бравых парней, которые по неосторожности попались страже, на самом деле потерь было бы больше, если бы сторожевые псы не расслабились и не спали бы на посту. Одурманенные превосходством, ни один из них не ожидал, что, спустя более чем двадцать лет, кому-то взбредёт в голову ограбить дворец. Последний подобный случай пресекли быстро, и никто больше не осмеливался пробираться через узкие коридоры дворца в запрятанные кладовые, до этого момента. Но мечи были жизненно необходимы, без них нельзя было планировать дальше. Металл, из которого можно было бы сплавить мечи, не валялся на улице, и поэтому другого выхода, кроме как пойти напролом, не было. Головы тех, кого поймали, сейчас висели на пиках, окружавших дворец, предостерегая других от подобных затей. К счастью, злодеи не подозревали, что тех, кто примкнул к группе, одинаково переживших смерть близких, не сломить смертью товарищей. Группа людей поклялась, что они не станут считать потери и будут следовать за мечтой, которая была важнее нескольких убитых друзей. Завтра был черёд Нес овладевать мечом, поэтому она пребывала в ослепительной близости перед тем, чтобы сравниться по силе с остальными. Этим и были заняты мысли девицы, когда мать неожиданно подозвала.

– Да, матушка, вы хотели со мной беседовать, – Нес подошла к маме и обняла, формальные речи не мешали вольностям.

– Хотела бы, да не знаю послушаешь ли ты свою старую мать.

Выражение лица Бет приобрело серьёзный вид, Нес сразу догадалась о чём пойдёт речь; она давно подозревала о том, что мать догадывается об их с Уолтером приключениях.

– Вчера… ты же знаешь о вчерашних событиях?

– Как же не знать, мама, эти люди зверьми обратились, уничтожили пять молодых жизней, а ради чего, ради смеха, увеселений. Не от хорошей жизни они пробрались во дворец, не от лёгкой работы заприметили такой выход.

– Так я и думала, – Бет понуро склонила голову, – Я уверена, ты знала этих ребят, наверняка, ты играла с ними в детстве, и мне бы хотелось верить, что ты не вхожа в их группу, как и Уолтер, но это же не так, вы оба гораздо больше знаете, чем говорите. Так ли это, моя девочка?

Лицезреть мать, то как она тосковала, Нес совершенно не могла, но и врать тоже не могла, поэтому скромно промолчала. Она и без того знает правду, так и зачем говорить напрямую, это не успокоит, не принесёт меньше страданий в случае смерти.

– Ладно, можешь молчать, я хотела с тобой поговорить о другом, – Бет сжала руку дочери, – Я вскоре покину вас, через неделю.

– Что ты такое говоришь!? – вскричала Нес.

Перебив мать, дева представила, что некая болезнь одолела тело старой женщины, как же она испугалась. «Похороны только не это, не снова, не могила посреди двора, не молитва об упокоении», – губы Нес в судороге потеряли влагу, скорчились от трещин.

– Мама, не умирай, мама, не покидай меня, не покидай Уолтера! – Нес бросилась на колени, запричитала, обняла ноги матери, впилась в них пальцами, – Я тебя не отпущу, слышишь, не отпущу!

– Я не умираю, встань, не бойся, дитя, – Бет пригладила голову дочери, обняла её плечи, приласкала, как и всегда, делясь умиротворением, – Я не умру, пока могу жить, буду жить, назло смерти, не умру, не умру!

– Тогда куда ты уйдёшь? – встревоженный голос Нес не мог успокоиться, она слишком устала терять родных.

– Я нашла работу, буду жить в богатом добротном доме в услужении привилегированной почтенной семьи. Буду мыть пол, стирать бельё, всё то что делаю и здесь, но за оплату, если надо, буду сидеть с их детьми. Вы оба мои дети, вы выросли, вам пора жить одним, так будет лучше каждому.

От удивления Нес вскочила с пола, посмотрела на мать по иному «Как же так», – думала она, – «Она заслуживает пожить в спокойствии, без дел и забот, а вместо этого пристраивается в услужение».

– Не надо, если ты делаешь это только из-за нас, мы не одобрим. Уолтер тебя не отпустит, так и знай. Он не для того пашет круглый год, чтобы мать бросилась прислуживать иродам, что убивают людей. Какие в наш век достопочтенные люди? Не те ли люди, что вчера приговорили к смерти пять мужчин, пять неприкаянных душ, не заслуживших и последней молитвы.

– Не спорь со мной! – Бет умела заставить трепетать перед собой, когда искала послушания её голос менялся и резким окликом подчинял, – Как ты смеешь мне дерзить, я знаю, что делаю, это моё решение, и я его не изменю! Я затеяла разговор, чтобы поставить тебя перед фактом, а вечером узнает и Уолтер.

– Но для чего? Только в этом признайся, скажи, чего тебе здесь не хватает. Разве мы недостаточно тебя любим, мама? – Нес отчаянно взывала к разуму, не принимая выбор женщины.

– Доченька моя, моя Нес, не серчай, ваша любовь ко мне безгранична, я чувствую её каждый рассвет, мне всего на свете хватает, – голос женщины потеплел, – Помнишь чему я тебя учила, скажи мне, ты помнишь?

Мама учила многому, и Нес стала вспоминать вечера проведённые за тлеющей свечой, вспоминать знания полученные в тусклом свете. Что из этого мама, сейчас, возжелала услышать? Может про любовь к миру, может отход от греховной мысли, может воззрения к будущему и прошлому? Сколько всего Нес переосмыслила за восемь лет жизни в этом уютном доме, сколько она узнала, разве мыслимо выбрать одну из тысяч необъятных идей? А как мама объясняла про веру, про жизнь и смерть, про короткий день и длинную ночь, сменявших друг друга. Она учила, что не стоит зацикливать на чужом мнение, выбирать путь самому; учила не забывать родных; помогала обрести понятия о делах молодой женщины. Даже Уолтер не впитал в себя столько, сколько впитала не родная по крови Нес. Разве мыслимо забыть, как переплетались их мысли и менялась память и отношение ко всем событиям прошлого и настоящего.

– Мама, ты меня очень многому научила, прости мою глупость, но я не знаю, чего именно ты хочешь услышать.

– Ничего, ничего, я знаю, – Бет улыбнулась и начала приговаривать, – Нес, так тебя назвал мой сын, он дал тебе хорошее доброе имя, как и мне однажды. Ему было три, и он так серьёзно сказал, что моё имя длинное, ему тяжело его выговаривать, и с тех пор я зовусь Бет. Я ему мать, а ты ему возлюбленная. Я не могла знать, что вы не станете братом с сестрой, но и не могла не подумать о таком исходе. И вот теперь вы стали взрослые, и я надеюсь сможете понять, когда-нибудь, ради чего я меняю свою жизнь.

– Так ответь мама, ради чего?

– Ради будущего разумеется, – Бет задумчиво посмотрела через осколки наружу, там за окном кружил мягкий пушистый снег, – Я хотела раньше, но не могла, ждала, когда вы наконец вырастите. Я учила тебя принимать прелести жизни такими какие они есть, не искать ложные пути, и сейчас я, как никогда, надеюсь, что ты сможешь понять, позже, значение поступка сегодняшнего. Ты можешь соврать, сказать, что всегда понимала, что мне хотелось до тебя донести, но твои слова не будут правдивы, даже если ты будешь считать их правдивыми. Надо делать жизнь вокруг себя лучше, а не гнаться за пустым. И сейчас настал мой черёд делать жизнь лучше, я так этого долго ждала, так не останавливай свою маму, отпусти.

К вечеру Бет сообщила и Уолтеру, что собирается через неделю покинуть дом, но он принял решение матери сразу, его мудрость и ум давали ему понять быстрее, чем бестолковой Нес, толкование запутанных слов. Она совершенно точно осознала одно, маме необходимо дать волю, она запертой птицей в клетке просидела много долгих лет, пережила стужу и ненастье, проводила мужа и преждевременно ушедших детей; она вытерпела труд в поле, и теперь готова была стать той молодой девой, что видела свет в грязи мира, что обрела новое видение в глади реки, встретив будущего мужа. Как бы не была глупа, Нес не имела права препятствовать или призывать остаться, и если свобода мамы была в уборке чужого дома, ей не дозволено было ставить выбор под сомнение. Мама сказала, что однажды придёт миг озарения; мама верила, что дочь станет чуть взрослей и разумней, ведь года придают размышлениям более детальные очертания, открывают новые стороны всех понятий; и сама Нес поверила, что время откроет ей всю красоту задумки поступка матери.

Как и было сказано, Бет покинула дом в конце недели, поцеловала детей на дорогу и растворилась в дали, а вот следы, что остались позади, зарделись, олицетворив надежду на будущую встречу. Следы на снегу не дали забыть женщину, которая однажды взяла в охапку маленького ребёнка и притащила в дом. День второго рождения всегда явственней трепетал сердце, он, как луч, ослеплял величием матери, которая, как и всякая порядочная женщина, не смогла пройти мимо чужого горя. Если бы не людская милость, мир прогнил бы до основания, а покуда люди приносили помощь, выслушивали покаяния, надежда на спасение не пропадала. Последний человек, что несёт добро растворится, тогда и только тогда можно ставить надгробие миру, даже если человеки продолжат существование, эпитафия будет гласить: «мир идёт дальше, время не застывает, но нет больше людей в целом свете, одни человеки остались, порождение тьмы и хаоса, а люди покинули свет, сдались перед гнилью, ничего больше нет, совсем ничего», – вот тогда и только тогда наступит истинный конец добродетелям.

***

Борьба, пока она ещё не потеряла смысл, люди не покинули мир до конца, а дело Нес и Уолтера множилось. Год прошёл быстро, а никто и не заметил. Лица тех, кто собрался кучей, уже перестали бездумно ввязывать в приключения, вылазки стали реже и избирательней, а вместе и с ними стража перестала заниматься глупостью на посту. Они сознали, не сразу, но довольно быстро, что теперь не будет как раньше, изменились порочные правила игры. Люди вышли из спячки, созрели вершить собственное правосудие в отсутствие законов и порядков. Храбрые сердца прибавлялись месяц от месяца, пополнение в рядах бравых мужей перестало удивлять. Поначалу гибло много, но количество сторонников не уменьшалось, напротив, чем кровожаднее расправлялись с товарищами, тем больше новобранцев приходило, несмело расспрашивало и в итоге присоединялось во славу добродетели.

Уолтер или как его величали друзья «Спаситель» всякий раз, когда волнения достигали придела, когда кровь и смерть переставали быть будничным делом, прибегал к словам. Он мастерски переставлял слова, чтобы они добрались до самого сердца, напитали решимостью, воззвали к причинам, для чего нужно сражаться. Соратники, после, приходили домой к старым больным родителям, любимым жёнам, неозарённых просветлением, детям, вдыхали запах родных, таких благодатных, совсем изнурённых, замученных снова возросшими по осени налогами и видели в словах правду. Когда последствия чёрной зимы подошли к завершению, король принялся терзать по старой привычке, ему видно не нравилось довольствие поданных, именно страдания виделись ему истинным наслаждением. Привычка сражаться за себя не являлась приоритетом, сражаться за семью, пожалуй, было более важно.

В отличие от Нес и Уолтера все боролись во славу будущего родных, тогда когда дети одной матери славили только друг друга, они и были родными, но если бы дорожили жизнью любимого до конца, не позволили бы идти в бой ни по единой причине. Уолтер жил так от начала, Нес пришла к этому озарению позже и приняла его на веру, целый день жила с убеждением правильности, и в один миг, когда рассвет сменял ночь, она глядела ему в глаза и не верила, что, на самом деле, сможет на сей раз отпустить, слишком опасно. Но бред утра всегда проходил и знамение проснувшихся глаз вверяло новую охоту к жизни в будущей лёгкости, глаза, они могли убедить в том, что день пройдёт удачно и наступит следующий день, а за ним и другой и так до бесконечности. В мире Нес смерть не существовала, она не охотно отошла на второй план, перестала выделяться, вокруг гибли люди, друзья, кто угодно мог умереть, но он, Уолтер, не мог. Он будет жить, покуда жив и сам род людей, таких суетливых, но всё же наивных до безумия.

Блаженные лица, которые наблюдала Нес по улицам, они, словно умалишённые, не видели праведности в тех, кто несёт им спасение, сколько дева слышала шёпотов, сплетен, которые как зараза распространялись по улицам. Люди вещали о том, как опасно дело, что затеяли ребята с их улиц. Никто конкретно не знал чьи сыновья, мужья или братья отважно доставали для народа необходимое пропитание из чертогов, под страхом погибели, но продолжали скулить о том, что не стоит идти им на погибель, хоть это и спасало жизни. Пока голова не появлялась на пике, многие и подумать не могли, что именно этот мужчина ввергал себя в опасность, и в конечном счёте прогадал; а его родные, ради которых всё и было затеяно, плакали навзрыд и взывали к пощаде Богов, которые встретят душу, стремившуюся спасти недалёких людей, которые не в состояние себя были спасти себя сами. Можно много говорить, что один человек не имеет роли, его гибель не приведёт к сиюминутному исцелению, но жертва за жертвой и мир будет спасён, в этот исход верил Уолтер, верила Нес, но не верили родные отдавшего жизнь, они не видели в такой жертве никакой благодати, будущее для них пока не наступило, а настоящее до сих пор было болезненно, налоги множились, как и болезни, и вдобавок боль от потери, которой за небольшую праведную жизнь?

Нес тяжело переживала не саму смерть товарища, она научилась принимать смерть спокойно, но переживать боль родных умершего так и не научилась. Года не меняли ничего в осмыслении боли, которую они с Уолтером причиняли семьям. Да, люди не знали, кто из соседей организовал подобную организацию, каждый налёт на дворец сопровождался тщательной маскировкой, если твоё лицо узнают, оно будет незамедлительно разыскано, тебя не спасут ни леса, ни просторы, мир, такой маленький, в нём не скрыться, можно пытаться бегать несколько лет, но в итоге тебя обнаружат в одной из деревень, если раньше не порешают на длинных тропах разбойники и грабители, но это же не умаляло прегрешений Уолтера и Нес. Да мир, взаправду, был мал, а вороватого люда по лесам развелось не мало – ещё одна причина не покидать насиженное место за городской стеной, пережить путь не каждый был способен, да и дикие звери могли застать путников. И между тем путешественники существовали. Вот недавно столицу посетила небольшая делегация в сопровождении стражи, с мечами и кольчугами сложно умереть по дороге, высокопоставленные богатые граждане вправе позволить себе немного странствий.

В отличие от простого люда богатые граждане были надёжно защищены, и тем не менее и обычный человек бродил, да не так далеко, но бродил. И поэтому среди новобранцев всё больше появлялось путников дорог, мужчин из ближайших деревень, наслышанных о великих деяниях «Спасителя». Они участвовали в налётах на равных, но не могли служить во благо на постоянной основе, отсутствие парочки лиц можно было не обнаружить в течение нескольких дней, но когда проходила неделя, даже слепцы замечали, поэтому приходилось сбегать осторожно, в дни без работы, на исходе осени или в самом начале весны, реже зимой, так как тропы заметало так, что через сугробы пришлось бы пролезать втрое дольше, а семья тоже не готова была ждать вечно. Уолтер принимал в строй людей на время и, по заслугам, выдавал награду, которую забирали в деревни, находившиеся так близко, но так далеко. За все года ни Нес, ни Уолтер ни разу не вышли дальше опушки, хотя парень настойчиво убеждал сбежать на пару дней, всего на пару маленьких деньков, дабы увидеть жизнь других, похожих, но отличных людей и вернуться, но Нес не страдала похожей тягой и балансировала страсть приключений долгом перед народом. Она говорила, что надо исполнить миссию, а потом уже отправляться в путь; страх в эти моменты не являлся ключевым фактором, просто дева сомневалась, что Уолтер сумеет вернуться, он тоже об этом знал, поэтому никуда и не шёл.

Как бы не была близка дорога, как бы она завораживающе не прослеживалась на горизонте, благоразумнее было, на время, оставить путь для тех, кого действительно ждали в конце непроглядной чащи. В том неизведанном краю, на конце маленькой извилистой тропки, проложенной несколькими путниками, стоит родной бревенчатый дом; отливают просторы, по которым бегал в детстве; живёт мать и отец, брат и сестра, жена и ребёнок – возможно давно мёртвые, но они живут там, где и умерли, там их могила и там их последнее самое важное пристанище. И дом, родной дом кажется человеку, который задержался в далёкой чужбине, более удобным, более большим, и нет дела никому, что он сквозит сильнее, чем дом, где тебя приютили; родной дом самый важный и нужный, и он же ждёт, самозабвенно и стойко, но как бы дом не ждал, не взывал обратно, не просил вернуться поскорее, некоторые люди оставались на чужбине навсегда, оторванные и от дома, и от семьи, и от памяти. Семья, что ждала, не сможет похоронить, не сможет оплакать, будет сидеть в неловком вопросе, а можно ли было человеку, который так нужен, никуда не идти? Выходом ли было просто остаться? И на такой вопрос никогда не будет ответа, как и на тот, лучше ли спокойно проживать неблагополучную жизнь, не испробовав шанса всё изменить?

И сегодня одному из заезжих тому, кому удалось выбраться из обмана, испытать удачу, попробовать изменить мир, не удастся вернуться в край, где всё начиналось, не удастся соприкоснуться с землёй, что дала жизнь; чужая земля отнимет жизнь прямо сейчас, дух уйдёт, будет покоиться, а тело навсегда застрянет здесь, где тоже живут люди, но другие, не лица родных, чьи глаза никогда не проводят в мир иной. Товарищи, они проводят сейчас не хуже, но среди нет ни одной родной души, а покинуть мир в окружении посторонних – неприятная ноша для отбывающей плоти. Мужчина, которому положено сегодня расстаться с жизнью, лежал на земле, в убежище под ивой, ему было почти тридцать, так много для человека и так мало для жизни. Он, испробовав все пути, перестал верить в чудо, в праведность и, поцеловав жену и детей, верно отправился на свободу, на несколько дней в чужой край, чтобы вернуться с провизией перед зимой. По воле небес ему не суждено было возвратиться обратно, посмотреть на детей, поглядеть на жену, сказать им слова любви на прощание, а всё из-за того, что его обобрали воры, стража, которая по прихоти короля утроила их семье налог в наказание за излишнюю плодовитость, как ни как семь детей – слишком много в век постоянных потуг. Забрав большую часть зерна, которое было подготовлено к зиме и должно было вскоре перемолоться, стража удовлетворённо удалилась прочь, а мужчина остался с испуганными взглядами детей наедине. Как ему нужно было объяснить одному из детей, что еда закончится раньше, чем ненастная вьюга, а потому единственный способ выжить всем вместе, вступить в отряд, вырезать тварей, которые посмели усмехнуться и забрать пищу?

Избрал бы мужчина сейчас, корчась в муках на сырой земле, иной путь, зная, что его выбор приведёт к погибели? Нет, так бы он ответил, если бы его спросили, сейчас он был уверен: добрые люди снесут его жене добытую еду, а жизнь, как цена, не была так уж и высока. Жена перестанет плодиться, а со следующего года старший сын выйдет в поле, и жизнь его семьи пойдёт по избитой дорожке. А сейчас он едва ли был способен трезво мыслить, ведь боль его мучила. Она проползала от раны на ноге вверх, грозясь в скором времени захватить тело целиком, он уже ощущает жар и вонь отвергнутой плоти, она почернела и истязала. И мужчина выл, просил пощады, но она не приходила, не укутывала, не обрамляла. Убить приговорённого к смерти, Нес, к восемнадцати годам, перестала так серьёзно к этому относиться. Зачем страдать, если можно за секунду избавить человека от боли, провернув клинок. Перед самым уходом мама показала, как это делать, научила быстро и гуманно умерщвлять. Всего-то было необходимо просунуть нож меж рёбрами и вколоть, не думая, чтобы не преумножить боль. Когда попал в сердце, не думай и вовсе, прокручивай, ведь за один присест можно не добиться желаемого, прокручивание надёжнее. Так же, как и скот, человек всего лишь кусок плоти, и его нужно убивать быстро, сознавая праведность действа. Но в данный час правильно ли было убить мужчину, который взывал к пощаде? Он кричал и кричал, просил забрать его жизнь, но Нес не была готова, она откладывала, робела. Для этого мужчины можно было избрать другой путь, отнять его ногу, дева не делала этого раньше, но представляла, как надо. Если забрать часть тела, что распространяет погибель, то остальное тело сможет пережить кошмар.

– Я могу вас спасти, отниму вашу левую ногу, не заставляйте отнимать жизнь, которая способна продолжить путь, – взмолилась Нес.

Друзья глядели на сцену, прижавшись к стенам, не откликаясь на чужую беду, их отстранённость не вызывала вопросов, они не видели жизнь без ноги необходимой. Обузой, вот кем становится человек лишённый части тела, без ног нельзя заталкивать лопату под землю, без рук орудовать мечом, что за жалкое существование, и это ли их подруга зовёт жизнью, честная смерть во стократ правильнее. Ей ли не видеть, как их товарищу плохо, к нему ли вопрошать с чудовищной просьбой, но она возлюбленная их Спасителя, да и с мечом обращается лучше многих, а может и всех. Для неё меч, что продолжение руки, и тяжёлый металл, кажется, эта девица несёт как перо, она лёгкими взмахами отбивает атаки на поле сражения, почти не взмыливаясь. Вот кто действительно впитал мастерство холодного оружия; природный талант, трудолюбие и сильная рука неоднократно помогали им выстоять в сражениях. И вдобавок, у девы была природная женская грациозность, отожествляющая, кажущуюся на первый взгляд, хрупкость. Поэтому братья не встревали, решив, что пусть она, на собственной шкуре, прочувствует, как недалёки её слова.

– Убей меня, убей, мне не нужны слезливые речи напоследок, просто сделай дело! Молю! – кричал в агонии мужчина, привстав на одно колено.

Движение отняло у страдальца последнее издыхание, но он не сломился, не рухнул наземь, вцепился в девушку, уткнулся ей в коленки и, тихо постанывая, сполз вниз; он, приговорённый, и нет иного пути, его дни сочтены.

– Забери мою плоть, о великая дева, проткни моё сердце, и дай мне уйти. Я об одном сожалею, что не смогу снова попасть домой, один бы день с семьёй у печки, я многое бы отдал за такую возможность. Но я знаю, какой путь избрал и не жалею, и когда буду гнить в чужом доме, не буду сожалеть ни на миг. А потому убей.

– Но вы же можете воплотить этот день, с семьёй у печи вы будете греться ни одну ночь, ни один год. Нога, я смогу отнять её быстро, будет безумно больно, но не так больно, как никогда не встретиться женой и детьми.

Мужчина перестал ощущать приближение смерти, на миг расслабился, и так доброжелательно поглядел на Нес, как на неразумное дитя. Он уверенно повернулся, широко улыбнулся, и будь он проклят, но и сама смерть была не страшна перед ликом такой нежной глупости. Дева смогла рассмешить старого человека, дать ему избавление перед неизбежностью, и как хорошо, что именно с ней удалось повстречаться на исходе пути. Лик девы согреет его тело, остановит на время озноб, возвратит былое воспоминание об ушедшем, где прошлое сливается с настоящим. Теперь не дева, дающая смерть стояла напротив, а его милая жена, милая подруга детских дней, с которой он сбегал от родителей, целовался по кустам, и жизнь была неразумно прекрасной. От лика его жены, от той весёлой яркости глаз не осталось ни следа, роды, быт, страх, голод – убрали задор, нарастили неровности кожи, но не забрали суть, а лишь на время припрятали под тяжестью жизни. И глаза, что сейчас так мило смотрели, напоминали о том, что когда-то на небесах он снова встретится с женой, и они будут счастливы, но навсегда и по-настоящему, и если его жертва облегчит жизнь будущих поколений, то смерть его будет благородна и праведна.

– Не заставляй просить дальше, моя жизнь закончится здесь и сейчас. Стража знает, кто я, люди без ног приметны, я уже мертвец, просто могу чуть-чуть говорить. Я мертвец и для жены, и для детей, они не должны взваливать меня на свои плечи, я обуза для них уже сейчас. Прости мою душу, и забери её поскорее.

Мужчина прикрыл глаза, его тело снова заполонили боль и озноб, временная передышка подошла к концу, агония снова начиналась и вынуждала кричать. Нес не шелохнулась, она застыла, как изваяние, покорённая и сбитая с толку, она искала пощады. Всё, что он произнёс, было верно, и Нес это знала лучше других, но забрать жизнь, которую можно спасти, разум не дозволял, связывал руки. А именно её руки давали наиболее лёгкую смерть, каждый мужчина мог снести, сейчас, голову несчастному в одно движение, но не спешил избавить девушку от обязанности. Они все, негласно, придерживались правила: именно рука Нес – не убийство, оно избавление; всякий жаждал, чтобы она умертвляла в случае надобности, так казалось и грех уменьшался. Иллюзия праведного убийства не имела ни малейшего подтверждения, но росла ежечасно, ежеминутно, когда боль заполоняла рассудок.

– Убей же его, я тебя прошу, – проговорил Уолтер.

«Он не знает, что это значит, убить невиновного, а вот мои руки знают, он любовь моей жизни, его просьбы моё проклятие и побуждение к действию», – думала Нес, – «Но как несправедливо лишать жизни человека без выбора, он умрёт, так и не познав, что теряет, разве бы я пожелала смерть отцу или матери, братьям, я бы предпочла видеть их калеками, но живыми». Сердце девы разрывалось, но она взяла клинок и неспешно подошла, её руки тряслись, в такие моменты нужно было выключить голову, выключить сердце, но не получалось, человеческая сущность порой бессильна.

– Отойди, ты сделала всё, что могла. Твои руки сейчас принесут только боль. Всё хорошо, ты и так справилась, – проговорил успокаивающий голос.

Уолтер забрал нож, а Нес и не сопротивлялась, и уже возлюбленный занёс металл над сердцем, быстро, не поведя глазом, спустил его в грудь и провернул, а после выдернул нож и прикрыл глаза, стал читать молитву. Его рука не имела такой же лёгкости; рана на груди умершего вывернулась, обнажив разрыв; жизнь ушла не так быстро и не так безболезненно, как если бы Нес занесла клинок, от чего вздох и вышел из молодой женской груди, но он не нёс облегчения, а просто избавлял от застоявшегося в груди воздуха.

– В следующий раз не думай, – сказал Уолтер, закончив процедуру отпевания, – Он страдал, ему хотелось, чтобы именно ты закончила с ним, а вмешался я, подумай, стало ли ему лучше?

Правдивые слова впились в сердце и без ножа, они выдернули душу, провернули её наизнанку; как бы легко и спокойно Уолтер не произнёс наставление, чудилось, что он презирал её за малодушие. Но нет, он её не презирал, просто очень устал и сказал, не подумав; он её слишком любил, чтобы она не сделала, какую бы подлость не совершила, она была его маленькой Нес, любимой драгоценностью и солнечным лучом среди разбушевавшегося урагана. Он бы смог её простить и за смерть, если бы она была дарована ею, не жалко и умереть в объятиях любимой. Что за жизнь без любви, всего лишь бесконечный день, где свет сменяет тьму, тьма свет, а день идёт, не прекращая бег. Что за жизнь, где нет схватки, доброй и честной, в борьбе путь и спасение. И любовь с борьбой неделимы, как неделима человеческая натура, такая хрупкая, лежащая подле ног, забранная пустяковым ранением. Повседневность жестока, поэтому мир, такой прекрасный в единстве вольного выбора, и привёл под дерево, вглубь земли, где ратные товарищи стоят и смотрят, восхваляют. Тяжёлая ноша нести ответственность за чужую жизнь, укреплять дух – одно и самых важных занятий, которое отнимает все силы, отнимает покой и приносит тягостные мысли о том, что, если бы ты не позвал, не было бы столько падших, их след будет преследовать всегда, смерть не принесёт отпущение грехов.

Но Нес, она была другой, Уолтер смотрел на её лицо, заглядывал в её глаза и не ведал того, как возлюбленная выносит такую огромную ношу. У него есть она, у неё он, но достаточно ли им было друг друга, дабы подкосить вековой порядок? Сколько лет король и его предки измывались над гражданами, а те покорялись, не ведая иного пути. И прежде всего Уолтер винил себя, именно он заставил её следовать за собой; он не мог не видеть того, как она его любит, такая любовь застилает предостережения, прячет от верного, подвергает жизнь постоянному страху. Нес – другая, она бы прожила жизнь по-своему, по-простому, как ей и мечталось в детстве; именно он подтолкнул, вогнал суетные мысли в голову девочки, которая так боялась остаться одна в целом мире. И больше всего Уолтер боялся того, что погибнет, оставит её одну, бросит, не выполнит своего обещания, защищать её. Но что его клятва, она была давно в прошлом, ведь он однажды уже о ней позабыл, собственноручно вложив металл в руку той, кого поклялся оберегать, заставив биться на равных с мужчинами любовь всей своей жизни. Она бы не простила, если бы он так не сделал, но он не простит себя за то, что всё же это сотворил. Её смерти он не боялся, ведь и его жизнь закончится в тоже мгновение, и клятва перед народом сгинет вместе с ним в аду, так и пусть, пусть сгинет, люди лживы, их мысли нечестивы, а она ему дороже всех до единого.

– Может сами отправимся в путь? Давай сами доставим жене нашего товарища пищу. Я покаюсь перед ней, попрошу прощения. Она не простит, проклянёт, но увидит моё лицо, увидит того, кто забрал жизнь её мужа.

Нес шла рядом, глубокая ночь прятала двух отправлявшихся домой людей, и звёзды сегодня не отвлекали, не красовались на небосводе. Доведётся ли им в будущем посмотреть на небо, лёжа в спокойном умиротворении, без борьбы? Мир с земли был такой огромный, неужто там, за пределами небосвода, простирается бесконечность, которая заставляет звёзды гореть, а луну постоянно менять обличие, которая передвигает солнце, зажигает его по утрам? Сколько много открытий можно было бы совершить, но люди только работают и существуют, не ведают, как прекрасно мироздание, не задаются вопросами.

– Я не хочу, не хочу покидать наш дом, скоро зима, а мы так мало успели, так мало забрали еды из сочащихся амбаров. Стража не будет голодать, а люди, что взрастили пищу, останутся на погибель. Стражи будут отбирать и отбирать, пока не сдохнут. Не ты ли сам говорил, что расточительно тратить нас на простые дела, которые могут сделать мальчишки? Они в лучшем виде снесут добытое, им же надо учиться, а что закаляет так, как не прогулка из отчего дома?

Глаза возлюбленной потухли, она не верила своим словам, она отрицала, как отрицала многое, она – человек, и она боялась не вернуться обратно. Дом для всякого человека – рай, но не для Уолтера, могила отца и не окрепших, не выросших братьев и сестёр его не утешали, они зловеще напоминали о былом пережитом, о том, что хотелось похоронить вместе с домом. Как забыть, что твоего отца растоптали, убили черти; что твоя мать, в муках, рожала детей, которым не суждено было даже издать первый крик? Это не те воспоминания, что греют по ночам, но пока Нес с ним, его родные были здесь, её теплая кожа была ему успокоением и утешением, и именно она была вольна выбирать, что им нужно делать, а не ему. Пар и свист подождёт до лучших времён, сказки про ад, ожидавший на краю света, ему виделись не более чем бреднями старух, боявшимися за детей и внуков. Не может мир так просто оборваться, он куда больше, чем каждому думается, святая вера поможет, однажды, своими глазами развенчать туман, нагнанный из-за страха.

– Ты права, нам будет дарован шанс. Мы отправимся дальше, чем все, перейдём через лабиринт, проберёмся через незасеянное пустое поле и найдём правду, расскажем её людям, а они, в вечной благодарности, будут преклонять перед нами. И это сделаем мы. Слышишь, мы! – всё как наяву, и лики тысячной толпы появились из ниоткуда и вели в никуда.

Предаваться будущему – позабытое чувство, но как оно прекрасно скрашивало одиночество душ. «Мы всегда одиноки, и люди, что вокруг нас, только на время заполняют наше одиночество», – думал Уолтер, – «Как же она изящна и статна. Нес лучшее творение Богов, она скрашивает моё одиночество и дарует надежду, пока можно заглянуть ей в глаза ничего не страшно, вольно грезить и вольно идти бок о бок, и жизнь так восхитительна».

– О чём ты? Мы пока не сделали ничего стоящего, наши потери полнятся. Да не как раньше, мы стали осмотрительнее, проворнее, не идём, прямиком, в лапы смерти, но мы также беспомощны, как и прежде. Рано нам грезить, когда смерть ещё здесь, по правое наше плечо. Лицо мужчины, который просил о смерти, а не о пощаде, я навсегда его запомнила, не смогу забыть. Я поклялась отнимать жизнь у тех, кто на пороге смерти, а не у тех, кто не готов принять уродства жизни, как есть, – Нес закрыла глаза, она редко плакала, но сегодня был один из тех дней.

Уолтер приобнял девушку и бессильно спустил голову ей на плечо. Она никогда не будет готова, как бы она не храбрилась, дальние земли, мечты ей не станут подвластны, она не сможет им покориться. Вольно ли ему решать за неё, переносить и дальше свои необъятные желания на милую Нес, взваливать целый мир на неподготовленные плечи? Он вновь забылся, всегда одно и тоже, и нет ему прощения, и ад уже так близок, то желания, а то она, настоящая живая, из плоти и крови. И ему не были нужны ни земли, что скрываются на конце света, ни признание людей, это такая мелочь по сравнению с домом, которые несут её руки.

– Может бросим нашу затею, станем жить как все, от года до года, и милостиво принимать подаренное нам время? Мне тошно думать о том, что ты несчастна. Я бы хотел дать тебе всё, бросить луну к твоим ногам, но я просто человек, я не Бог и не Спаситель, человек, который ведёт нас обоих к гибели.

Отстранившись, Уолтер не стерпел горечи слов, он лихорадочно соображал, сможет ли и в самом деле смириться, не узнать, как бы стало, если они продолжат. Надежда, она как последняя падаль не отпускала, стало быть она ввергает в нечестие, в противоречие и выносит отраву, которую хлебают все те, кто в неё поверил.

– Глупость! – вскричала Нес, – Мы сделали так много не для того, чтобы сдаться. Я тоже, порой, поддаюсь тлетворному очарованию, забыть начинания, но вскоре я просыпаюсь. Не для того люди вверили нам свои жизни, чтобы мы так просто с тобою сдались. Слишком много поставлено на кон. Ты всегда говорил одна жертва – ничто, одна жизнь – не важна, если принесёт счастье будущего. Мне не свойственно мыслить наперёд, долго рассуждать над мечтами, но это не значит, что я не думаю порой о том, какой замечательный мир можно посеять, одна такая мысль и я спасена.

– Я заложил это в тебе, но ты вольна сама избрать путь. Не дай любви одурманить, она – яд, любовь не постыдится изменить волю, – шёпотом сказал Уолтер, не ведая зачем переубеждать.

Как он сможет вынести бремя, если она разуверится? Его эгоизм желал, чтобы она до конца следовала его словам, но его любовь к ней рассуждала иначе. Разрешить ей уйти, вот что он должен был сделать, если назвал её своей любимой, ему нужно понести ответственность перед ней, перед Богом, который её послал к нему в дом. Уолтера пронзило. «Я не смогу, как бы я её не любил. Чувство борьбы родилось раньше меня, я обязан ему жизнью, оно повелело мне вдохнуть воздух, прожить так долго, недозволительно долго», – Уолтер стенал, его разрывало, ему пришлось бы её оставить, откажись она следовать за ним, мука его будет рождена на земле, – «Пусть поддастся очарованию», – проговаривал он про себя, – «Нет, пусть уйдёт, она не готова, она не должна», – приговаривал другой голос. Разрушить часть себя и собрать по кусочкам остатки – больше не осталось веры в свет; больная натура возжелала биться на смерть до тех пор, пока мир не образумится, пока люди не перестанут калечить и убивать другого; вот что его поджидало через пару шагов.

– Я вольна, это правда, – сердце Уолтера оборвалось, – Но я давно решила, я верю в тебя, верю в твои слова, и я буду верить в них, если ты сам в них разуверишься, – сердце Уолтера снова собралось, вернулось на место нетронутое, не раненное, – Я отдала тебе жизнь не по прихоти любви, я может и глупа, но мне ли не видеть, как тяжела жизнь просто человека. Они так безупречны в своей наивности, и меня это злит, я их ненавижу и жалею, мне их бесконечно жалко, они не выбирали быть наивны, за них это сделал мир. Они не видят того, как глупы, в каждом таком глупце я вижу себя из прошлого. И я была похожа на них, не видела ни конца, ни края страданию, горю, но сейчас всё по-другому; мама и ты даровали новое представление, убрали часть глупости из маленькой сиротки, которая валялась в грязи, на дороге, не зная наступит ли завтра. Идеи будущего вернули всё на свои места; теперь, изредка, я могу помышлять не только о будущем годе, а видеть наперёд целую жизнь, не это ли чудо. Я не могла такого желать, не помышляла, что такое возможно, поэтому я вверяю тебе мою жизнь.

Без лишних слов, Уолтер поднял Нес, закружил над землёй, поцеловал и вскружил вновь, он и она были неделимы, и вместе им предстояло разузнать, что скрывает это ёмкое слово «будущее». Вернувшись к земле, к всему что знал и хотел, юноша расслабился, усталость прошла, а рассвет приблизился снова, и день, он больше не проживает его бесцельно, день больше не длится бесконечно долго, ведь снова наступил рассвет, и снова её глаза оповестили – следующие сутки они переживут вместе.